Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 77 – Татьяна Соломатина

— Мы вскроем черепную коробку, сформируем кожно-костный лоскут и… определимся интраоперационно.

Анна Львовна подала профессору скальпель.

Матвей Макарович, поглядев на выступившую кровь, перекрестился и пробормотал:

— И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками, потому что они плоть… – и вышел из операционной комнаты.

На столе в кабинете полицмейстера стояла та самая корзина. Рядом лежал отчёт городового по произошедшему за истекшее дежурство. Сам Василий Петрович стоял навытяжку, пока Андрей Прокофьевич любовался через окно на утренний пейзаж. Так длилось уже добрых минут пять.

Василий Петрович откашлялся.

— Можно сказать, спокойно сегодня… – он ещё раз кашлянул. – Два бытовых смертоубийства. Разок муж – жену. Другой – жена мужа. И вот! – он кивнул на корзинку. – Преспокойнейшее дежурство по нынешним временам.

Полицмейстер молчал. Городовой основательно прокашлялся от нарастающей неловкости. Он и так-то не слишком понимал, зачем его призвали в кабинет с личным отчётом. Но за Андреем Прокофьевичем слава ходила хоть и строгая, но добрая. Опять же, судя по антуражу, подброшено дитя из состоятельного дома. Мало ли! Не его ума дело. Вот пусть полицмейстер и думает. Ещё немного помолчав, Василий Петрович спросил:

— Я могу идти, Андрей Прокофьевич?

— Да-да, конечно! Иди!

Андрей Прокофьевич наконец обернулся.

— Так это… Я возьму? – кивнул на корзину городовой. – Вещественное доказательство. Дело дохлое, оно понятно. Но приобщить надо.

— Я сам, Василий Петрович. Сам… Ты ступай.

Городовой был немало удивлён, но скрыл. Тебе начальство не для того, чтобы брови задирать, а для того, чтобы приказы отдавать. Надев фуражку и отдав положенную честь, Василий Петрович покинул кабинет полицмейстера.

Андрей Прокофьевич запер дверь. Вернулся к столу. Прикурил папиросу. Глубоко затянулся несколько раз. И только после этого взял в руки пелёнку из корзинки. Это была дорогая батистовая пелёнка с отлично известной ему монограммой из двух переплетённых букв А.

Он взял со стола фотографическую карточку старшей дочери, любимой, обожаемой, ненаглядной – в отчаянной надежде, что он ошибается. Анастасия, ещё крошка пяти лет, сидит у него на коленях. В прелестной ручке её зажат белоснежный платок с такой же монограммой. Такие же переплетённые инициалы вышиты и на воротничке.

Фотографию он убрал в ящик стола. Корзину с пелёнками и свивальниками тоже удалил с глаз. Докурил. Отпер дверь. Вернулся к столу. Служба.

Матвей Макарович Громов был успешно прооперирован.

Успешно – с точки зрения оперативной техники. О каком-либо ином успехе пока говорить не приходилось. Но и то было славно, что опухоль была доброкачественная, только подпёрла мозговой ствол, но не проросла в него. Так что, если удачное удаление полушария мозга – успех… А отчего бы и не успех?

— Не во всякой игре тузы выигрывают! – будто бы озвучив мысли Веры сказал Александр Николаевич, закончив физикальное обследование Громова.

— Буреешь, мой мальчик, – усмехнулась Вера. – Вот так вот, да? – указала она подбородком на забинтованную голову Матвея Макаровича. – Ни волнений, ни сомнений, а лишь циничное цитирование плодов раздумья Козьмы Пруткова.

Впервые на её памяти Белозерский не взвился на «мальчика». Что ж, он действительно растёт.