Книга Под мраморным небом, страница 156 – Джон Шорс

Едва мы отдалились от рисовых полей и Ямуны, что их питала, пейзаж резко изменился. Мы поехали по равнине, где не было ни высоких деревьев, ни журчащих ручьев. До самого горизонта виднелись одни лишь пучки жесткой травы и хилые кустарники. Тропа, довольно широкая, – мы вполне могли ехать по ней рядом, а не друг за другом, – прорезала бесплодную землю словно шрам. Пыль, вылетавшая из-под копыт наших коней, окрашивала нас в коричневый цвет.

Мы ехали быстро, не останавливаясь. Взошло солнце. Было безветренно, только воздух колыхался вокруг нас. В Агре, благодаря близости реки и густым садам, жара в сезон засухи чувствовалась не так остро. Здесь же я изнывала от зноя. Даже в своей легкой тунике, которая отяжелела от пота, беспрерывно струящегося по моему телу. Ощущение было незнакомое, утомляющее. С головы до ног липкая, я самой себе была противна.

От жгучего солнца мое лицо защищал тюрбан, но мне в нем было неудобно: казалось, он очень громоздкий. Я спросила у Низама, можно ли мне снять свой головной убор, но мой друг взял с меня слово, что я не стану обнажать голову. И подобных обещаний я уже дала немало. Например, мне хотелось умыться, но я отказалась от этого, так как воды с собой у нас было столько, чтобы только напоить лошадей и самим напиться.

Значит, вот она какая, солдатская жизнь, думала я. Переходы через пустыни, смерть на чужбине.

В то утро мы встретили мало путников. Миновали торговый караван, а также группу паломников, направлявшихся в Мекку, которым мы пожелали доброго пути, ведь долг каждого мусульманина хотя бы раз в жизни посетить святыню. Паломничество представляет религию как путешествие и объединяет путников, делящих вместе тяготы пути. Многие мусульмане совершают хадж в Мекку, однако люди, стоящие у кормила власти – в том числе, увы, и мой отец, – зачастую не находят времени на столь долгое путешествие.

Когда жара стала невыносимой, мы свернули с дороги, проехали немного на юг и остановились у валунов. Тени здесь не было, но Низам воткнул в землю два своих копья, привязал к ним кусок шелка за два конца и растянул его, придавив другие концы мелкими камнями к валунам. Мы разделись, насколько это позволяли приличия, и расположились на отдых на тонком коврике под шелковым навесом. Правда, Низам по-настоящему не отдыхал. Свой длинный мушкет он держал под рукой и постоянно всматривался в горизонт.

— Всегда так жарко? – спросила я, смазывая маслом его меч так, как он чуть раньше мне показал.

Низам огляделся:

— Нет, моя госпожа. Когда наступает сезон дождей, идут сильные ливни. – Он был обнажен до пояса, и я видела, как при каждом его движении под его кожей бугрятся мускулы. Я также заметила, что брошь, которую я ему подарила, он переделал в медальон. У него на груди висел портрет мамы. – Утонуть можно в этих ливнях, – добавил он.

Я отерла со лба пот и грязь, вспоминая, каким он был в юности, когда прислуживал в гареме. В тот день, когда я впервые увидела его, мама обрабатывала на его ногах раны, оставленные кандалами.

— Как тебе, Низам, служилось у моей мамы?

Он стал чистить ружье, стирая пыль и песок с разобранного замка.

— Поначалу я думал, она такая же, как и все остальные, – ответил он. – Но вскоре понял, что она другая.

— В чем же она была другая?