Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 77 – Айлин Лин

— В «Петербургский листок» надо, это раз. «Новое время» тоже можно: его читают люди состоятельные. А ещё дай объявление в «Неделю строителя», приложение к «Зодчему». Там архитекторы, подрядчики. Частный заказчик оттуда может и не прийти, зато о бюро узнают те, кто сам чертежей не делает, а работу отдаёт на сторону.

— А что написать?

— Желательно покороче, например: «Чертёжное бюро Вороновой. Архитектурные проекты, строительные сметы, технические чертежи, планы и фасады, варианты переделки существующих строений. Тринадцатая линия Васильевского острова, угол Среднего. Принимаем заказы». Всё.

— Цену указать разве не нужно?

— Нет. Пусть придут и спросят. Интересующийся, считай, уже наполовину заказчик.

Я сделала пометку в своей тетради. Звонарёв смотрел, как я пишу, и думал о чём-то своём.

— Я ещё сам отпишу двум-трём своим знакомым, пусть подтянут в ваше бюро заказчиков, — добавил он.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Я вот ещё о чём подумала… Когда моя контора начнёт работать, мне нужно будет показать заказчикам какие-то свои работы. Поэтому я намерена сделать несколько чертежей с доходным домом на узком участке, вариант перестройки мансарды под жильё. Ничего фантастического, а то, что можно построить здесь и сейчас.

— Это разумно, — одобрил старый инженер. — Я так не делал никогда. Но твоя идея звучит здраво.

— И ещё одно, — продолжила я, — кроме объявления в газетах, хочу написать напрямую купцам и домовладельцам. Составить короткое письмо: кто мы, что делаем, и почему выгодно стать нашими первыми клиентами, — и разослать по адресам.

— Откуда возьмёшь адреса?

— Из адресной книги Петербурга. Дома, фамилии домовладельцев — всё там есть. А купцов можно добрать по справочникам. Это открытые сведения.

Борис Елизарович смотрел на меня с выражением человека, которого только что научили завязывать шнурки иначе, чем он делал всю жизнь.

— Никто так не делает, — заметил он.

— Знаю, — согласилась я. — Буду первой.

* * *

Громов явился к ужину с двумя чемоданами и стопкой книг, перевязанной бечёвкой. Фома Акимыч встретил его у калитки, взял чемоданы без лишних слов и понёс в дом.

Я провела Илью Петровича в подсобку.

Комната и вправду была невелика: три метра в длину, два с половиной в ширину, и, увы, без единого окна. Зато тепло. Лежанку Фома Акимыч сложил ещё утром, поверх нового матраса Дуняша застелила чистое постельное. Вбили в стену несколько крючков для одежды и две полки для книг.

— Прошу прощения за тесноту, — сказала я, пропуская мужчину вперёд.

Громов остановился на пороге и молча оглядел своё новое жильё, нет, не так, — спальное место. Шагнул внутрь, сел на лежанку, провёл ладонью по одеялу.

— Были времена, когда я жил в куда худших условиях, — произнёс, наконец. — На выездных сессиях, в уездных городах, где постоялый двор — это сарай с соломой и клопами. — Помолчал. — Зато сейчас вокруг меня неравнодушные люди.

— Именно, — тихо отозвалась я. — Илья Петрович, повторюсь, и вы должны крепко запомнить эту истину, вы мне нужны не только как юрист. Вы последний человек, связывающий меня с родителями. Вы часть семьи Оболенских.

Громов смотрел на меня долго.

— Пить мне нельзя, я это понимаю, но… Буду ли держаться здесь? Постараюсь, но обещать не стану.

— Держаться вам будем помогать все вместе, — ответила я просто.