Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 82 – Айлин Лин

Извозчик цокнул языком, лошадь дёрнула ушами и потащила коляску вперёд. Я, прижавшись к холодной спинке сиденья, с жадным интересом глазела в окно, придерживая на коленях свою сумку с бумагами. Ремень сумки я обмотала вокруг запястья ещё на вокзале и с тех пор не выпускала.

Улицы шли не прямо. Петербург приучил меня к тому, что перспектива держится долго: линия мостовой, линия фасадов. Здесь же взгляд всё время упирался то в поворот, то в церковь, то в вывеску, то в переулок. Дома стояли плотнее. Вот один выбился вперёд, другой спрятался в глубине двора, третий лепился боком к лавке. Над головами болтались вывески, написанные крупно и без затей: «Бакалея», «Чай и сахаръ», «Сапожникъ», «Колонiальныя товары».

Колёса то и дело попадали в рытвины. Коляску встряхивало, и от этого город воспринимался не взглядом даже, а спиной и клацающими зубами. Слева мелькнул мужик с двумя вёдрами на коромысле. Подальше баба в платке торговалась у крыльца из-за пары сапог. У ворот стоял мальчишка и ел калач, не сводя хитрых глаз с проезжавших. Из раскрытой двери харчевни до нас долетел густой запах щей и чей-то хриплый смех.

Москва буквально лезла в глаза. После Петербурга она казалась мне не хуже и не лучше, а просто живее, но в каком-то ином смысле. Менее чинной и выверенной, полной частной жизни, которая не пряталась за одинаковыми фасадами.

Приемлемые меблированные комнаты нашлись и впрямь не так далеко от вокзала. Извозчик свернул на улицу потише, остановил лошадь у двухэтажного дома с выцветшей табличкой на воротах. Громов вылез первым, чтобы расплатиться. Я спрыгнула на землю, и, как и полагается помощнику, подхватила нашу поклажу, которая была совсем нетяжёлой, и пошла вперёд. Тут привычно пахло помоями, и ещё жареным мясом.

Хозяйка вышла к нам сразу. Крепкая женщина лет под пятьдесят, в тёмном платье и сером переднике, с гремящими на каждом шагу ключами на поясе. Оглядела нас цепко, задержалась на Громове, потом на наших чемоданах, и уже после этого спросила, сколько комнат надобно.

— Две, и чтобы рядышком, — ответил Илья Петрович.

Она кивнула и повела нас в дом. Лестница на второй этаж была узкой, ступени тёмными и весьма потёртыми. Хозяйка отперла сперва одну дверь, затем соседнюю.

Комнаты оказались маленькие, но чистые, похожие друг на друга почти как две капли воды. Кровать, умывальник, столик, стул и гвоздь в стене вместо вешалки. На окне кисейная занавеска, на полу коврик, у кровати на тумбе подсвечник. Не роскошь, зато, если верить Марфе Савельевне, без клопов. И ватерклозет в конце коридора.

Я поставила саквояж с немногочисленными вещами на пол, свою сумку положила на стол и только тогда позволила себе выдохнуть.

До Корсакова осталось совсем немного.

* * *

Переодевшись в глухом переулке в платье, я убрала мужскую рубашку и штаны в сумку, после чего мы наняли экипаж. До Девичьего поля ехали молча. Ещё накануне Громов отправил Сергею Сергеевичу записку, и тот ответил, что будет ждать «подопечную Ильи Петровича назавтра к двенадцати часам дня».

Извозчик вёз нас не торопясь, на узких улицах замедлялся, пропуская встречные телеги. Москва за окном жила своей жизнью, и эта суета шла вразрез с тем, что творилось у меня внутри. Я судорожно сжимала сумку, и старалась не мандражировать, но удавалось с превеликим трудом. Вот-вот решится моя судьба, от Корсакова зависит, стану ли я снова собой и свободной, и смогу прямо объявить войну Горчакову, или так и останусь Леной Лебедевой, вдовой-мещанкой, у которой нет прошлого и, увы, не будет будущего.