Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 84 – Айлин Лин

Я подошла и села, аккуратно положив сумку на колени. Сергей Сергеевич занял место за своим столом и, посмотрев мне в глаза, произнёс:

— Письмо Ильи Петровича — это одно. Я хочу услышать вас. Александра Николаевна, расскажите мне всё с самого начала.

Я положила на стол скорбный лист и пододвинула к Сергею Сергеевичу. Он не взял бумагу сразу, выждал секунду, и только потом начал читать.

Пока он читал, я говорила, как учил Громов: ровно, по порядку, без лишних отступлений. Начала с заточения, дошла до побега. Не забыла и о методах лечения: ледяные ванны, горькие микстуры, от которых мутился рассудок, ремни, которыми меня привязывали к кровати так, что потом на запястьях и щиколотках оставались кровавые полосы. Корсаков слушал, не перебивая. Смотрел в скорбный лист, изредка переводил взгляд на меня и вновь на бумаги. Только один раз, когда я впервые назвала имя Штейна, в его глазах мелькнуло раздражение.

— Случалось ли вам не принимать микстуру? — спросил он вдруг, не поднимая головы.

— Да.

— Каким образом?

— Два пальца в рот, как только сиделка выходила.

Тут он, наконец, поднял на меня глаза, несколько секунд смотрел молча, потом взял перо и сделал пометку в тетради.

— Продолжайте, Александра Николаевна.

И я продолжила, дошла до побега и подкупа Штейна, до всего, что казалось мне важным. Но чем дольше говорила, тем яснее чувствовала: Сергей Сергеевич слушает внимательно, а всё-таки ждёт не этого. Моя тщательно выстроенная речь не задевала его. Проходила мимо.

Я замолчала на полуслове. Пауза получилась долгой. Где-то в коридоре прошли торопливые шаги, за ним другие, потом всё стихло, лишь часы в углу кабинета продолжали тихо тикать.

— Это всё правда, Сергей Сергеевич. Но не с этого следовало начинать, — произнесла наконец без затей, и виновато улыбнулась. — Илья Петрович дал мне советы, я верю ему, он человек большого жизненного опыта и высокого ума. И тем не менее я поступлю по-своему.

Корсаков положил перо, чуть наклонился ко мне, и вроде даже весь подобрался. Он не торопил, давая мне время собраться с мыслями. Сидел и ждал.

— Я начну с Огонька.

— Простите? — переспросил Сергей Сергеевич.

— Мой попугай был небольшим, оранжево-зелёным, шумным и ласковым. Он любил сидеть на плече и жевать воротник… Его убил Андрей, мой кузен. Свернул одним движением шею. Я ещё не успела оправиться после потери родителей и Фёклы, моей помощницы, с которой мы вместе выросли. Гибель птицы стала последней каплей. У меня случилась истерика. И дядя, воспользовавшись этим, поместил меня к Штейну.

Говоря это, я уже не держалась за выученный порядок. Во мне заговорила не осторожная расчётливая женщина, а та девочка, у которой отняли всё сразу, — голос дрожал и срывался, я дала волю эмоциям, став Сашей Оболенской. Я позволила человеку напротив заглянуть мне в душу, увидеть в её глубине тёмный неподъёмный камень скорби и отчаяния, который есть и будет со мной всегда.

— Огонька подарил папа, — сипло прошептала я, судорожно вобрав воздух в грудь и со всхлипом его выпустив.

Я смолкла, при этом глядя на свои руки, костяшки пальцев побелели — так крепко я вцепилась в свою сумку. В кабинете было тихо. За окном качалась ветка, и, касаясь стекла, скреблась по нему.

— Александра Николаевна, — нарушил молчание Корсаков, — есть что-то ещё, что бы вы хотели мне поведать?