Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 86 – Айлин Лин

— Он спросил меня, давно ли я тебя знаю.

— И что вы ответили?

— Что знал твоего отца больше двадцати лет. А тебя видел лишь от случая к случаю… — помолчал и добавил: — Несоответствие между твоими годами и складом ума он, разумеется, заметил.

— Мне многое пришлось пережить, — откликнулась я.

За окном баба с коромыслом уступила дорогу телеге. Мальчишка на углу зазевался и получил подзатыльник от старшего брата. Лошадь неторопливо цокала по булыжнику.

— Что ж, — кивнул Громов, — с этим не поспоришь.

* * *

Вечером Громов уехал по делам. Кучер остановился у ворот в половине шестого, Илья Петрович надел пальто, сунул под мышку плоскую кожаную папку, которую я прежде не замечала, и, сказав, что вернётся к ужину, отбыл.

Я не стала спрашивать, куда это он. Раз меня не касается, то и не следует совать нос не в своё дело. Хотя, если честно, любопытство снедало.

Пока его не было, я немного подремала и проснулась аккурат к ужину. Громов вернулся в начале восьмого. Мы поели внизу, в небольшой комнате с четырьмя столами.

Хозяйка принесла щи с говядиной и чугунок гречневой каши, политой конопляным маслом. На середину стола поставила тарелку с холодной нарезанной говядиной, и отдельно солёные огурцы. Ржаной плотный хлеб и два варёных яйца.

* * *

Заключение принесли на следующий день после обеда, как и обещал Корсаков.

— Теперь слушай, — сказал адвокат, как только я прочитала документ и убрала его в свою сумку. — Одного заключения для суда недостаточно, даже такого. Корсаков сам так сказал. Нужно второе независимое освидетельствование, от человека с не меньшим весом в науке. Он посоветовал Бехтерева. Как вернёмся домой, не будем медлить и отпишем ему.

Я согласно кивнула:

— Хорошо.

— Дальше, — продолжал Громов, простучав пальцами по столешнице незатейливую дробь.- Когда оба заключения будут у нас на руках, я подам в окружной суд ходатайство об отмене попечительства. Параллельно жалобу прокурору по имущественным злоупотреблениям. Тетрадь Николая плюс выписки, плюс твои показания, — всё это материалы для возбуждения дела.

— Сколько времени займёт?

— Много. Быстро такие дела не делаются…

Поезд отходил поздно вечером. На Каланчёвской площади было темно и сыро, у вокзала жались друг к другу извозчики, переговариваясь вполголоса. Мы взяли билеты, прошли под дебаркадер, нашли вагон. В отделении на этот раз нас оказалось трое: мы с Громовым и немолодая женщина в чёрном платье, с большим саквояжем, задремавшая раньше, чем поезд вышел за Рогожскую заставу.

Я устроилась у окна. За стеклом медленно плыла московская окраина: огни, старые дома, становившиеся всё реже, затем мир поглотила тьма.

— Илья Петрович, — негромко позвала я.

— М-м? — он не спал, читал купленную на вокзале газету.

— Спасибо.

— За что именно? — удивлённо покосился на меня.

— За то, что поехали со мной. И за то, что не задаёте всех тех вопросов, коих у вас, должно быть, вагон и маленькая тележка.

Мужчина тихо рассмеялся, забавно пофыркивая.

— А ведь занятная фраза, запомню… — и, вмиг посерьёзнев, добавил: — Я не брошу единственного ребёнка своего друга.

Женщина в чёрном пошевелилась во сне, открыла глаза, мазнула взором по нашим лицам и, поправив платок, снова уснула.

— Спи, Сашенька, — вздохнул Громов. — Завтра будем дома. Твои наверняка уж заждались.