Книга Графиня Оболенская. Без права подписи, страница 87 – Айлин Лин

Я послушно закрыла глаза, и вскоре сон сморил меня.

* * *

На Тринадцатой нас ждали.

Мотя открыла дверь, прежде чем я успела подойти к дому, видно, высматривала нас в окно. Она схватила меня за плечи, оглядела быстро с ног до головы, убеждаясь, что всё на месте, и только потом крепко обняла.

— Всё хорошо? — выговорила она наконец, не думая меня отпускать.

— Да.

— Заключение?

— Получила. Диагноз Штейна опровергли.

Няня шумно, облегчённо выдохнула. За её плечом маячила Дуняша, от услышанного она чуть ли в пляс не пустилась, радостно заохав.

Тут подошла Степанида и, мягко оттеснив Мотю, тоже меня обняла, крепко прижав к своей внушительной груди.

— Ну, слава Богу, — выдохнула она. — А я уж, грешным делом, думала, там тебя опять удержат. Часто хорошее легко из рук уходит.

Я погладила её по плечу:

— Всё хорошо.

Кузьминична кивнула, крепко сжала мои пальцы, потом вдруг отвернулась, прошла к столу и стала поправлять и без того ровно лежавшую скатерть.

— Вот и ладно, — пробормотала она, не глядя на меня. — Вот и хорошо. Дом без тебя стоял, будто неживой. Вот вроде всё привычно: Мотя ворчит, Дуняша бегает, Фома Акимыч дрова таскает, да всё одно не то.

Последние слова прозвучали совсем тихо. Я шагнула к ней, обняла со спины, уткнулась лбом ей в плечо. Степанида растроганно охнула, потом погладила меня по руке своей шершавой ладонью.

— Будет, будет, — проговорила она торопливо. — Чего сырость разводить. Живая вернулась, с нужной бумагой, и слава Богу. Теперь уж, даст Господь, вытащим тебя совсем.

— Хорошо, когда всё хорошо. Да вот только обед сам себя не съест. Айда на кухню, еда уж стынет, — засуетилась Мотя, стараясь скрыть подступившие к глазам слёзы.

Громов, уже снявший пальто, хмыкнул:

— И я рад вас всех видеть.

— И мы вам рады, Илья Петрович, — не глядя на него, отозвалась няня и упорхнула в соседнюю комнату.

Фома Акимыч вышел из своего угла, и приветливо нам кивнул.

За ужином Дуняша рассказывала про свои курсы, что шли они хорошо, только одна преподавательница строга до невозможности. Мотя, не спрашивая, подкладывала добавки.

— Вкусно, намного вкуснее, чем в той гостинице, — сыто отдуваясь, откинулся Громов на спинку стула.

Степанида же нет-нет, да и поглядывала на меня украдкой. Не отлипала взором, будто боялась: моргнёт — и снова окажется, что меня нет.

* * *

Тянуть с Бехтеревым Громов не стал. Корсаков был прав: одного его заключения мало. Нужен был второй голос, такой, чтобы в суде его услышали без скидок и оговорок. На следующий день после возвращения Илья Петрович отправил записку врачу, а ещё через два мы поехали в Медико-хирургическую академию.

Здание встретило нас не больничной мрачностью, как ожидалось, а атмосферой деловитости. Широкая лестница, коридоры с натёртым до тусклого блеска чистым полом, и витающий в воздухе ненавязчивый запах лекарств.

Бехтерев принял нас в своём кабинете.

Высокий лоб, коротко подстриженная борода, живые, очень внимательные глаза. Сидеть неподвижно он, кажется, не умел: то брал со стола карандаш, то клал на место, то поднимался, то снова садился. Он весь будто был соткан из движения, будто мысль в нём шла быстрее, чем тело поспевало за ней.

Он просмотрел бумаги, которые мы привезли, выслушал Громова, после чего попросил оставить нас наедине.