Книга Терновый венец для риага, страница 36 – Юлия Арниева

Но тут от отряда отделился один всадник. Он выехал вперёд, пустив коня мягкой рысью, и направился прямо к нам, в то время как остальные придержали лошадей и замерли на гребне холма тёмной, неподвижной цепочкой. Конь под ним был хорош — вороной, крупный, с широкой грудью и густой гривой, которую трепал ветер, — и двигался с породистой мощью, какую не купишь ни за какое серебро, а только вырастишь, выкормишь лучшим овсом с жеребячьего возраста.

Он приближался, и я невольно подалась вперёд, жадно вглядываясь, пытаясь разобрать черты лица, скрытые тенью капюшона. Тёмно-зелёный плащ, подбитый волчьим мехом, сидел на широких плечах ладно, как влитой, и по тому, как свободно и уверенно человек держался в седле, по тому, как небрежно лежала его левая рука на луке, а правая спокойно покоилась на бедре, далеко от оружия, было видно: он не боялся. Ни нас, ни наших мечей, ни этой встречи на пустой, продуваемой ветрами дороге.

Когда между нами осталось не больше десяти шагов, всадник осадил коня и откинул капюшон.

Ветер тут же вцепился в его тёмные, густые волосы. Его лицо... я приготовилась увидеть что угодно: грубые, рубленые черты ветерана, покрытые шрамами, или самодовольную смазливость баловня судьбы, но то, что я увидела, заставило меня на мгновение забыть, зачем я здесь.

Скулы высокие, резко очерченные, из тех, что придают лицу хищную, волчью породистость. Нос прямой, с едва заметной горбинкой, говорившей о том, что его когда-то сломали и не слишком заботились о том, чтобы вправить ровно. Подбородок тяжёлый, упрямый, с ямочкой посередине, тронутый тёмной, аккуратно подстриженной щетиной. Брови густые, сведённые к переносице в выражении сосредоточенного внимания. А глаза... глаза были серые, холодные, цвета зимнего неба перед снегопадом, и смотрели они прямо на меня с таким спокойным, цепким интересом, от которого по загривку прошёл неприятный холодок, не имевший никакого отношения к зимнему ветру.

Он осмотрел меня так же внимательно и неторопливо, как я осматривала его, и в серых глазах мелькнуло что-то, что я не сумела прочитать — не удивление, не разочарование, скорее пересчёт ожиданий, будто то, что он увидел, не совпало с тем, что ему описали, и сейчас он прикидывал, лучше это или хуже.

А потом он улыбнулся.

Улыбка у него оказалась такой, от которой у женщины послабее дрогнули бы колени, а у той, что поумнее, сжались кулаки. Не открытая, мальчишеская ухмылка, которая обезоруживает простодушием, а медленная, начинающаяся с одного уголка рта и перетекающая на другой, обнажая ровные белые зубы, и от неё суровое лицо вдруг преображалось, теплело, становилось почти обаятельным и сразу делалось понятно, как этот человек ведёт за собой людей: не только мечом, но вот этой самой проклятой улыбкой, от которой хочется верить, что всё будет хорошо.

Я не поплыла. Внутри что-то дрогнуло, отметило, зафиксировало, но тут же было задавлено холодной, расчётливой частью сознания, которая за последние недели научилась смотреть на людей как на фигуры в шахматной партии: ценные и опасные.

— Киара, дочь Фергуса, — произнёс он, и голос его оказался именно таким, каким описала его Мойра, с чуть хрипловатой бархатистостью, будто он всю ночь просидел у костра, вдыхая дым. — Я Коннол, сын Аода. Рад, что ты согласилась встретиться.