Книга Терновый венец для риага, страница 56 – Юлия Арниева

— Это не глупость, это...

— Это упрямство, от которого завтра будет лихорадка, — перебил он, и я услышала, как он приподнял край своей шкуры, приглашая. — Я не кусаюсь. По крайней мере, без предупреждения.

Если бы он сказал это серьёзно, я бы, наверное, спорила до рассвета. Но от этого «без предупреждения», брошенного с такой будничной сухостью, что-то внутри меня сдалось. Я молча перекатилась назад, к нему, волоча за собой шкуру, и Коннол, ничего больше не говоря, набросил поверх свой плащ и край меха, так что мы оказались в подобии гнезда, укрытые двойным слоем, под которым мгновенно стало теплее, словно кто-то подбросил дров в погасший очаг.

Он лежал на боку, лицом к моему затылку, и я чувствовала его жар всем телом, от лопаток до поясницы, щедрый, будто в нём горела собственная печь, которая не знала усталости. Его тёплое дыхание касалось моего затылка, чуть щекочущее волоски на шее, и от каждого выдоха по коже пробегала волна мурашек, которая не имела ничего общего с холодом.

Он не обнимал меня, не прижимался, не пытался закинуть руку или придвинуться ближе. Просто лежал рядом, на расстоянии ладони, и это расстояние, эта узкая полоска воздуха между его грудью и моей спиной, казалась мне одновременно непреодолимой пропастью и невыносимо тонкой преградой, которую можно было уничтожить одним движением.

Дрожь унялась медленно, уступая место обволакивающему теплу, от которого расслабились окаменевшие мышцы и начали тяжелеть веки. Я лежала, вслушиваясь в его дыхание за спиной, и в треск догорающего костра, и в далёкий крик ночной птицы, и в стук собственного сердца, которое колотилось часто и гулко, вразнобой с его ровными, глубокими вдохами.

— Киара, — прошептал он.

— Что?

— Ты всё ещё дрожишь.

— Это не от холода, — сказала я раньше, чем успела остановиться, и зажмурилась, проклиная собственный язык, который, очевидно, подчинялся не мне, а какой-то другой женщине внутри меня, той, что хотела придвинуться ближе и перестать притворяться.

Он промолчал. Долго, так долго, что я решила — он заснул. А потом произнёс, совсем тихо, куда-то в мои волосы:

— Я знаю.

И больше ничего. Ни движения, ни попытки сократить расстояние. Просто два слова, признавшие то, что мы оба чувствовали, и оставившие это лежать между нами, как непочатый кувшин вина — не открытый, но и не убранный со стола…

Проснулась я до рассвета, когда небо над верхушками елей только-только начало наливаться мутной, розоватой полосой, и первое, что почувствовала, ещё не разлепив глаз, — тепло. Такое тепло, какого не было ни одной ночи в этом мире, ни в бараке на гнилой соломе, ни в покоях башни под медвежьей шкурой, и я несколько мгновений просто лежала, не шевелясь, впитывая это ощущение всем телом.

Моё тело, повинуясь древнему звериному инстинкту, который умнее любого рассудка, само нашло источник тепла и прижалось к нему, и теперь я лежала, свернувшись калачиком, вжавшись спиной в его грудь, и его тяжёлая рука покоилась на моей талии поверх плаща, а подбородок касался макушки, и каждый его выдох, ворошил волосы у меня на затылке.

Я осторожно выскользнула из-под его руки, стараясь не потревожить, и поднялась на ноги, кутаясь в плащ и чувствуя, как холод мгновенно вцепился в те места, где только что было его тепло. Коннол шевельнулся во сне, рука его, потеряв опору, упала на шкуру, пальцы сжались, будто ища что-то. Я замерла, глядя на его лицо: без привычной настороженности, с мягкой линией приоткрытых губ и прядью волос, упавшей на лоб. Секунду спустя я заставила себя отвернуться. Подбросив веток в затухающий костер, я направилась к ручью.