Книга Новогодняя ночь для ледяного генерала, страница 20 – Кайра Бардо

Она замолчала. Повисла тишина. Потом резко встрепенулась, потёрла лицо ладонями.

— Прости, не хотела грузить. Тебе то мои проблемы ни к чему. — Попыталась рассмеяться, но вышло натянуто. — Просто... с тобой легко, хочется поделиться тем, что другим не расскажешь.

Она встала, подкинула дров в огонь. Пламя разгорелось ярче, согревая нишу.

— Спокойной ночи, генерал. Спасибо, что выслушал.

Женя забралась в спальник, свернулась калачиком, закрыла глаза.

Дыхание постепенно выровнялось, стало глубоким, спокойным.

* * *

Я слушал её, не пропуская ни слова.

Раньше, будь я прежним Амариллом, подобная болтовня вызвала бы у меня лишь раздражение. Пустые, мелочные человеческие проблемы. Скучная работа, какой-то кот, обиды на начальство... Я бы счёл это недостойным своего внимания, презрительно скривился бы от этой бытовой суеты. Какое дело бессмертному генералу до "отчетов в Excel", что бы это ни значило, и ворчливых матерей?

Но сейчас я жадно ловил каждую фразу.

Её голос заполнял пустоту, разгонял мертвую тишину замка, которая давила на меня два столетия. И странное дело, чем больше она говорила, тем больше я удивлялся.

Она рассказывала о своем одиночестве. О том, как её дразнили, игнорировали, использовали. "Толстую и некрасивую никто не хочет".

Я смотрел на неё, на мягкие изгибы фигуры, укутанной в объемную одежду, на живое, подвижное лицо, освещенное огнем, на глаза, полные какой-то отчаянной искренности. И не мог понять: неужели люди её мира слепы?

Она была... настоящей, тёплой и открытой.

В отличие от меня.

Я вспомнил свою жизнь до проклятия. Я был идеален по стандартам людей. Высок, строен, красив холодной, правильной, эльфийской красотой. Герой войны, любимец короля. Вокруг меня всегда были толпы: солдаты, придворные, женщины, жаждущие моего внимания.

Но я сам возвел стены вокруг себя. Я отталкивал всех, кто пытался приблизиться. Считал близость слабостью, эмоции — грязью. Я выбрал одиночество добровольно, гордясь своей неприступностью.

А она? Такая жизнелюбивая, нуждающаяся в тепле, тянущаяся к людям, была отвергнута ими. Она не строила стен, их построили вокруг неё другие, заперев её в клетку комплексов и обид.

Какая жестокая ирония.

Мы оба были одиноки. Я — по своей глупости и гордыне. Она — из-за слепоты и жестокости окружающих.

"Неудачница, одинокая дура".

Мне хотелось закричать, разбить лед только для того, чтобы сказать ей, как она ошибается. Ты не неудачница, Женя! Ты разожгла огонь там, где столетиями царил холод. Ты заставила статую чувствовать. Ты храбрее многих моих солдат, потому что не сдалась, заблудившись в чужом мире.

"С тобой легко, хочется поделиться тем, что другим не расскажешь".

Эти слова обожгли сильнее огня. Она доверила мне, немому истукану, свои самые глубокие раны. Потому что я не мог осудить? Или потому, что я был единственным, кто просто... слушал?

Я смотрел, как она спит, свернувшись калачиком в свете угасающего костра. И впервые за двести лет я почувствовал не просто желание защитить. Я почувствовал жгучий стыд за то, кем я был, и бесконечную нежность к этой маленькой, израненной душе, которая свернулась у моих ног.

Спи, Женя. Если бы я мог, я бы забрал твое одиночество себе. У меня его и так на вечность припасено, капля твоего не переполнит чашу, а тебе оно не идет.