Книга Голубой ключик, страница 72 – Лариса Шубникова

— Доброго дня, — поздоровался громко, прошел сквозь защитный купол и поднял барышню с колен. — Софья Андревна, замерзли?

— Алексей Петрович, и вы тут? — Глинский заторопился, начал было подниматься, да неуклюже, по стариковски. — Слыхал, вас палачом.

— Верно, Михайла Ильич. Меня, — не стал врать Бартенев.

— Знаю, что в Совете вы были против обряда, — вздохнул Глинский. — Вот судьба-то...

— Сударь, вряд ли вам стоит тут оставаться, — Андрей нахмурился. — Дайте нам время поговорить с Софьей.

— Андрэ, ну зачем ты? — барышня укоризненно покачала головой. — Алексей Петрович делает все, чтобы я выжила.

— Так ли? — Глинский с надеждой посмотрел на Бартенева. — Так ли?

— Сделаю все, что в моих силах, — Алексей ответил коротко, злобно глядя на Андрея.

— И что в ваших силах? — ярился и старший сын Глинского.

— Андрэ, голубчик, поверь, многое, — закивала Софья. — О, мон дьё, прошу тебя, не хмурься, у тебя такой грозный вид, что мне страшно.

— Софья, — Андрей мгновенно остыл, — мне нужно многое тебе сказать.

— Потом скажете, сударь, — Бартенев положил руку на плечо барышни и чуть притянул к себе. — Вечереет, а вам еще обратно ехать.

— Сонюшка, а я вот тебе духи привезла, — встряла Люба. — Твои любимые, фиалковые. Подумала, обрадуешься. А как передать-то? Полог же.

Бартенев протянул руку и забрал сестринский подарок, получив в ответ улыбки сразу двух барышень.

— Спасибо, голубушка, — Софья спрятала склянку за пазуху. — Жаль, я без подарка к тебе.

— Софья, я хотел книг захватить, да подумал, что не до них теперь, — Митя печально изогнул брови. — Молимся за тебя, сестрица. И будем молиться.

— Софьюшка, синичка моя, — снова всхлипнул Глинский, — мы тут будем, поблизости. Поживем на постоялом дворе.

— Не стоит, — в разговор влез Бартенев. — Перед обрядом все уезжают подальше. Стужу мало кто выносит даже за защитным пологом. Не рискуйте понапрасну.

— Дядюшка, — Софья вздрогнула, — поезжайте! Не нужно тут из-за меня!

— Детонька, не смогу я уехать, не смогу, — вздыхал поживший дядька. — Как оставлю? Одна ведь совсем.

— Я вовсе не одна, — Софья улыбнулась. — Со мной Алексей Петрович.

— Палач? — разозлился Андрей.

— Защитник, — барышня положила ладошку на плечо Бартенева. — Я ему верю.

— Софья, на два слова. Прошу тебя, — Андрей смотрел умоляюще.

— Что, Андрэ? — Софья потянулась на ним в сторонку, а Бартенев едва сдержался, чтобы не схватить ее и не отпускать от себя.

— Алексей Петрович, — позвал Глинский тихо, — просьба есть. Все, что пожелаете, исполню, только согласитесь.

— Слушаю, — Бартенев косился на Андрея и Софью, какие шептались сквозь полог.

— Отдайте потом ее тело. Знаю, что раньше сжигали по весне*, но то нехристи творили, не православные, — всхлипнул дядька. — Сам схороню, заупокойную...

— Михайла Ильич, рано еще об этом, — оборвал Бартенев и сжал кулаки. — Погодите ее хоронить.

— Она наивная, верит еще, что спасется. А вы-то что ж? — вздохнул Глинский. — Вам ли не знать, что от Карачуна живыми не уходят.

Бартенев скрипнул зубами от злости, понимая, что поживший чародей прав, и постарался ответить честно:

— Сделаю все, что смогу, — кивнул. — Если не выйдет, тогда уж и у меня к вам просьба. Заберите и мое тело, похороните рядом с ней.

Глинский долго смотрел на Алексея, в глазах его — мудрых и печальных — отражалось много того, что было понятно и без слов. Через малое время он кивнул и ответил: