Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 100 – Йана Бориз

И тут грянуло спасение – ну тогда он думал, что спасение, – батюшка об руку с Семеном Северинычем вышли из-за угла, то ли барчука потерявши, то ли криками заинтересовавшись, хотя те и допрежь бередили двор. На душу возлилась прохлада средь жаркого дня: вот она, Господня справедливость! Спасут, как пить дать спасут! Это он тогда сглупил очередной раз из бессчетных, сглупил, что спасут. Ежели б заусольский хозяин желал кого спасать, то вопли-то не сию минуту породились на заднем его дворе.

— А, все еще рыпается, шельмец, не сомлел, – удовлетворенно молвил тот, обозрев беспощадную картину. – Ты бей, да не убей, а? Однако дурь выбей. После же продам его, негодника.

— Помилуйте, барин, нету за мной греха! – пронзительно завизжал мальчишка, ажно взрезал уши.

— А чем угораздило провиниться сего отрока? – равнодушно, то есть с напускным равнодушием, спросил родитель.

Тогда еще верилось, что с напускным, не думалось, что собственный его отец так же жестокосерден, как прочие, как Елизаров или этот увечный одноногий и кривой бурмистр, к примеру.

— Помилу-у-уй, бари-и-ин! – пуще прежнего разошлась мать и вдруг охнула, схватилась руками за живот. Лицо ее искривила судорога, показалось, сейчас родит прямо тут, на грязном скотном дворе.

— Ништо, поучит Савельич, поучит, дури-то и поубудет, а? – пробурчал Семен Севериныч, взял гостя под локоток, намереваясь увести.

Однако тот заупрямился, попросил все же прояснить, что повлекло непосильную нежным летам кару. Еще и извинился, дескать, вы уж простите мое любопытство, очень хочется знать причину и так далее. Вежливость явил… М-да, вежливость, а ждалось-то от него справедливости. Семен Севериныч на вежливость ответил вежливостью и все спокойно так, словно они в салоне чаем угощаются:

— Поутру пасечник к нам был, меду накачал, доставил, самого, надо заметить, наилучшего, цветочного. Три крынки полнехоньки, да, полнехоньки… Две большенькие сразу отволок на кухню, а одну поменьше распечатал да сюда: попробовать да похвалы ждал. Я же, как обычно, при конях, вот он и принес. Еще Антон со мной, и он причастился, превозносил сверх меры… Мед и вправду оказался хорош, да пасечник рассеян, а? Поставил свою крынку и сбег. Его Савельич деньгой поманил, вот он и сбег. А про крынку забыл. Я еще хотел на то попенять, однако не докричался. Как сию минуту вижу пред собой: вот она, родненькая, стоит. – С этими словами он обернулся на бревенчатое здание конюшни и показал рукой на проем, что вместо окна: аккуратная полочка с дощечкой вроде подоконника, широкая, удобная, на ней бы стоять хоть крынке с медом, хоть жбану с квасом, хоть замку с ключами, хоть шапке господской, если в том нужда. Елизаров закончил совсем невесело, нахмурив косматые брови: – А после завтрака глядь – ничего! Хоть шаром покати, а? Руки бы оторвать блуднику.

— И-и-и, ба-атюшка, – простонала мамка испытуемого, она снова валялась в грязи у сапог бурмистра, вроде юбка у ней потемнела мокротой. Никак все же роды?

Савельич же, получив похвалу от барина, замахнулся своей немилосердной хворостиной и со всей силы опустил ее на голенький, беззащитный задок. Мальчишка взвизгнул, вроде сомлел, но не по-настоящему, и то сделалось всем заметно. Это он услыхал, как барин велел пороть до сомления, вот и подрядился. Но не вышло: только злее стала хворостина.