Онлайн книга «Флоренций и черная жемчужина»
|
…Или еще один случай, уже на службе. Караульный у них был небогат умишком. И приключилось с ним нехорошее: потерял поручиков портсигар серебряный, с монограммой. Как потерял? Кабы знал, нашел бы. Поручик решил убить того. Не наказать, а именно что убить, то есть прогнать сквозь строй. Тот тщедушненький, худошеий, согбенный – в чем только держится душа! Ему не выжить. И поручик то знал. И правда была на его, поручиковой, стороне, и сила была на его стороне, да все – все на его одной лишь стороне. Жаль стало обреченного – мочи нет. Вроде и никчемный, а только невозможно пособлять, когда несчастного, убогонького так, со всей дурнины… И тогда он решился: выкупил дурачка, за свои кровные выкупил, как раз из дома прислали ему. Ровнехонько отдал стоимость портсигара. Глупая история вышла, обидная даже, а на душе от нее теплеет при всяком воспоминании. Ну что бы ему с тех денег? Счастья бы не купил, оно не продается. А тут человека спас, тварь Божью. Глупо, конечно, поступил, но все одно лучше, чем в карты проиграть. Поручик же при разговоре все губу кривил так противненько, так по-бабьи, злоба в нем вскипала, что не дали убить. А ему и самого того поручика хотелось убить… Он и убил. Только чуть погодя, когда преставился другой человече, славный человече – полковой батюшка. Добрый и самоотверженный, земля ему пухом. Меж ним и поручиком вражда бытовала с давних пор; видать, поп проник в звериную суть, его ведь сам Господь вел, подсказывал. И не по сердцу стало, не по нутру его благоприимному. М-да, враждовали они, но не до смертоубийства – тогда казалось, что не до смертоубийства, а вышло по-иному. Когда батюшку повешенным нашли, всем стало ясно, чьих это рук дело, но никто не отважился показать перстом. Грехом себя покрыли, наложил-де на себя руки служитель церкви святой. А он знал, что не наложил, что иная преступная длань сотворила злодеяние. И все знали, по меньшей мере догадывались. Но никто не дерзнул мстить, а он дерзнул, потому что иначе апостольник его белейший уж не отчистить. Они тогда были на войне, где все дозволено замаскировать под вражью выходку. Вот и он замаскировал. Только с единой малостью оплошал: руки тому связал узлом наизатейливейшим, как никто не умел. Его же самого обучил той хитрости на досуге старый беззубый матрос, что и видел-то едва-едва, а пальцы сноровки не забыли. Лукавому матросу он тоже подсобил: спас от узилища, но это было вовсе даже нетрудно. И по узлу, неповторимому, искусному, его легко могли вычислить, однако же не вычислили, не захотели. А поручика отпели без сердечности и закопали в чужой земле. После он решил подать в отставку, не сдюжил-де. Решить-то решил, но подать не подал, и о решении покамест не всем известно. А как сказать – отдельная епитимья, непростая. Днесь заново надо строить жизнь, совсем на иной, правильный лад. Какой такой правильный – об этом он уже тоже по многом размышлении представление собственное сложил, и святой Спиридон будто за плечом стоял, апостольник белейший поправлял верною наставнической рукой. * * * — Тьфу-ты ну-ты… Тьфу-ты ну-ты… – суетливо крестясь, частил Кирилл Потапыч. Флоренций косноязычил не лучше того: — Вот так натюрморт… Вот так натюрморт… За краткий миг он успел многажды напугаться до чертиков и многажды же возрадоваться: все-таки не отпустил сокровище, удержал у сердца. |