Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 104 – Йана Бориз

На господине Митрошине красовалась воскресная одежа: чистый тесноватый фрак жгучего ультрамарина и черные панталоны, заправленные в отлично начищенные сапоги. Жилет он выбрал молочный, что смотрелось весьма нарядно, инда Флоренций поддел приятеля:

— Уж не свататься ли ты вознамерился? Вон как вырядился!

От этой незначительной шутки Игнат стушевался, порозовел землистым своим лицом:

— Ни в коей мере. С литургии еду, а домой не хочется.

— Ну и славно, что навестил, славно. Мне как раз отменно скучается, – соврал ваятель и усадил гостя за чай.

— А ты что ж, никак пропустил? – удивился тот.

— Увы. Зинаиде Евграфовне неможется, я же не смею ее оставлять. – Флоренцию опять пришлось слукавить: на самом деле опекунша воспитала его не слишком набожным, понеже у ней у самой имелись к Господу множественные вопросы. Она непозволительно манкировала христианским долгом и даже поссорилась с батюшкой Иеремией. К счастью, Михайла Афанасьич занялся починкой сих наиважнейших уз, вроде бы заштопал.

— Тут такой казус: мы давеча не договорили, на похоронах…

— О чем не договорили? – Листратова будто взнуздали, но виду он не подал.

— Касательно Антона и всего в той связи.

— Разве ж оно так? Прошу простить, но мне нечего сказать. Я отнюдь не осведомлен, однако, коли тебе есть чем поделиться, буду признателен, ибо извелся.

В миролюбиво-рыжую столовую Полынного проникла настороженность: птицы убрались подалее, мыши под половицами затаились, челядь тоже не подавала признаков рачительности, только прикрылась сама собой дверь. Оба собеседника застыли с вопросительными гримасами. Листратов ковырял ложкой в розетке, Митрошин вытащил дешевую солдатскую табакерку, открыл, взял понюшку, но так и не донес до носа.

— Я ведь не просто так, я с самыми искреннейшими намерениями… – Игнат высыпал щепоть обратно в табакерку, захлопнул ее, сунул в карман. Освободившаяся пятерня потянулась-таки к носу, почесала. После этой заминки он нашел в себе силы продолжать: – Впрочем, скажу не таясь. Тут такой казус: мнится мне, что Алихан и никто другой виновник всего несчастья. Вот тебе доносец, Флоренций Аникеич, знаю, что ты любитель ковырять до мякотки.

— Алихан? Оно с чего такие домыслы?

— А кто ж еще? Я таковских повидал, паче повоевал с ними. Отнюдь не сродни нашему они, несходно глядят на вещи. Видишь ли, для них девицы – все одно что посуда какая или книжица: прочитал – можно выкинуть, разбилась – тоже не страшно, будет черепок.

— И что же с того? – протянул Флоренций, быстро соображая, какую сторону принять, каким словам поддакивать, а каким перечить. Игнат вовсе не дурачок, в армии он умудрился прославиться проницательностью своей и беспримерной храбростью. Особенный один случай возвел его прямо-таки в герои.

Дело было лет пять назад. Шла война с персами, те сами напали, недовольные присоединением к Российской империи грузинских и иных кавказских земель. Россия же крепко держалась за свои завоевания, тем и разозлила Фетх Али-шаха. Он хотел сам главенствовать окрест, не делясь с государем нашим императором. В то время Митрошин числился подпоручиком в артиллерии, мундиром своим дорожил, науку военную изучал с прилежанием, но отличиться привелось не на поле сражения, а в собственном лагере.