Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 143 – Йана Бориз

— Отвечайте уже! – невежливо перебила она и даже притопнула каблучком.

— Я считаю для себя низким пользоваться чьим-либо отчаянным положением. Тем более вашим. Если я что-то могу сделать, то никакой мзды за это не попрошу. Но… вы безрассудно пообещали всем прочим вашу бесценную руку в обмен на помощь. Так только путаница начнется.

— Почему же?

Он привычно протянул правую длань к груди, коснулся спрятанной под рубашкой Фирро. Та молчала. Или обиделась за что-то и не подавала знаков, или это так громко и требовательно колотилось его сердце, что более ничего не могло ощущаться. Он скривил улыбку, но до сих пор зажатые в левой руке, измазанные скуделью стеки подрагивали. Саша же не желала долго ждать или слышать увещевания разумного толка.

— Ищете или нет моей руки? Флоренций! Это же просто. Да или нет?

— Нет. – Он отвернулся к пришпиленному на стену, едва начатому портрету Анастасии Кирилловны и уставился на него так, будто там готовое, притом живописное полотно.

…Но венцом всем бедам стала преужаснейшая самая – четвертая, она же последняя из выпавших доселе, а сколько еще впереди, то одному Господу ведомо.

Наступила весна, не принесшая счастья. Пред Тиной он притворялся, что забыл, что все шуткой явилось, не иначе. Нынче-де в моде такие бесцеремонности, что впору в петлю или в омут! Ну вот и он вроде из числа таковых модников. На самом же деле нутро поедом ело отчаяние, иссушало, не давало продыху. Любовь его свернулась кислым молоком, и оттого породилась изжога – язвенная, грызливая. Он и хотел к Алевтине и не хотел. Она манила своей непогрешимой красотой. Манила, да. Но и отталкивала при этом, явственно отталкивала, потому что прекрасному не в пример лучше проистекать бы из души, а у нее все от тела, от предательского блеска в глазах, от тонкости костной, от томности бледнокудрой.

И, как назло, с мечтой стеклянной, с заводиком его застопорилось, будто кто жадный накинул на идею узду и голосил очумелым, безостановочным «тпр-р-ру-у!». Поначалу казалось, что и согласие от губернских, и крестьяне малым числом, и наемники, и кредит, а как он только мизинчиком в ту сторону пошевелил, так препоны выросли турусами, горными хребтинами. В деле сем непростом нужна хитрость или великий ум, голова сродни той, что у Флорки Листратова на плечах. Но мануфактуре все равно следовало быть, а без того и самому ему не быть.

Но он сидел пнем, не двигался, потому что без Алевтины вроде ничего и не хотелось. Все помыслы мчались ретиво к ней, голубушке, – обнять, чтобы хрустнули косточки, зацеловать, чтобы разрумянились, раскраснелись щечки, поднять нежнейшую на руки и унести в светлое царство, коим правит сам Господь, а купно с ним святой Спиридон. Вот и не проворничал, маялся, шатался за ней, как бык, прикованный к цепи кольцом железным, продетым в ноздри. Бык тоже, вместо того чтоб землицу пахать, шастает по окружности, а в центре жердина вколочена. Или даже столб. Его столб – это Алевтина, а поле оставлено без работника.

Беда его не пришла в одночасье, беде предшествовало нечто невообразимое. Он ведь неотступно следил за ней, хоть и отрекся в одночасье, и не жалел о том, и прочая-прочая. М-да, следил, сам себя стыдясь. Любопытно тоже становилось от всего, что примечалось, вроде и не расстались они навсегда, и не все еще потеряно для него…. М-да, тогда казалось, что не все потеряно, хоть и все уже было сказано меж ними, да и без слов понятно, что Тина не та самая, что ее юдоль жалкая, попрошайная, его же – широчайшая, всеобъемлющая. Зачем ему она – та, на чьей голове апостольник не удержится, а скатится в грязь да измарается? Зачем ему порочная, глупая, вздорная, слепая и глухая? Меж тем без нее он не мог.