Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 145 – Йана Бориз

Антон вышел наружу и спрятался, убежал. Что думал себе? Зачем сбежал? Дурак ли?.. Но сам он тем часом не выдержал и прокрался к дверце, из которой проклятый любовник минутой ранее выпрыгнул резвым зайчонком. Дверца так и осталась незакрытой, так что ни скрипа, ни шороха от шагов его, ни позвякивания шпор, кои он предусмотрительно оставил, приторочил к седлу, – ничего. Он сел на место гнусного Елизарова, пройдохи, сластолюбца, гиены, прямо рядом с ней очутился, почувствовал запах ее одеколона, дотронулся до руки. И слова полились сами собой, обличительные, но и плаксивые, любвеобильные. Она же только презрительно выпятила прелестную губку и прошипела:

— Пшел вон!

Как псу, как нечистой побирушке прошипела. И тут он не выдержал, лопнуло что-то в голове, аккурат между ушами, так что больше и не слышал. Он скрутил ей ноги арканом, тот рядом висел, как специально притороченный к стойке, скрутил – руки сами помнили, как надежнее и смертельнее, – скрутил и вытолкнул наружу. Сам же прыжком на передок да стегнул лошадей – тех самых, великолепную елизаровскую двойку. Помнится, кнут пришелся коренному по холке, вторым ударом поправил пристяжную по бедру, потом снова коренного. Кони понесли, так понесли, что дышать нечем. Или то от крови дурной? И ветки по лицу. И ржание рокотливое, горловое, придушенное… Алевтина же волоклась за бричкой забытой тряпицей, нежная ее одежда вмиг попортилась, об остальном он страшился помыслить. Но даже тогда верилось, что не напрасно это, что заслуженное наказание ей, негодной. И даже в тот страшнейший миг не свалился с его головы апостольник, потому что справедливость, хоть и строгая, – она превыше всего.

После он подумал, что зря, напрасно казнил ее, но поутру уже переиначил. Нет, не зря. То Господь подсказал. Не стало ее – и мир светлее, и вдыхается легче. Есть силы заниматься делом – стеклянной его мечтой. А то все помыслы о ней одной – бесстыднице, предательнице, гадюке. Наказал. Да, наказал жестоко, но справедливо. Чтобы видел святой Спиридон. И еще чтобы голову свою несчастную от нее освободить, чтобы сделать что-то действительно полезное, пока не закончился еще короткий его земной век.

Четвертая беда в отличие от предыдущих влекла за собой чреватости различного толка: власти полицейские могли докопаться, а покровители небесные – отвернуться, паче того – апостольник отнять. Первое не особо страшило. Если дознаются, что ж, на то воля Господа, и понесет он свой крест терпеливо, как до того свою веру. Но по всему следовало, что не догадаться никому. Все подумают на Антона, и поделом ему – пустышке, развратнику, баловню бездушному. Так еще лучше, полезнее: не одну Тину покарал, но и Антона купно с нею. Таких надо воспитывать не пряниками, но березовыми хворостинами. Правильно все сложилось, как по книге. Опять это не иначе наставление сверху, провидящая все рука Господня.

Первые два или три дня его грызло беспокойство, а после отпустило, понеже никто в его сторону и не смотрел. Напротив, все искали Антона, а тот пропал. Дурак! Как есть дурак! Зачем сбежал? Выходит, не только дурак, но и трус.

Тину похоронили, уезд понемногу успокоился. Теперь бы заняться своей стеклянной мечтой. Хоть бы с пару-тройку сподвижников ему, и можно бы начинать. Решено: пора разговаривать с людьми, приоткрывать перед ними завесу, дать послушать тот волшебный стеклянный звон, что издает его построенное в грезах детище… Но страшно отчего-то. Хочется сначала вдругорядь помолиться, и снова, и еще много-много раз… Не находится сил, решимости, крепости. Вроде Алевтина служила не только столбом, вокруг которого ходил он кругами, как бык с кольцом в ноздрях, а еще и колонной, на которую мечта его опиралась. С нею не было страха, теперь же, без нее, одолевал со всею тягостью, безбрежностью, могуществом.