Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 148 – Йана Бориз

Флоренций не понимал, но искренне любил зодческий стиль сего ансамбля – смесь русского и западноевропейского, эдакое казачье барокко. В нем переплетались древнерусская традиция лепить луковицы одну поверх другой, полусферами, и народные ремесленнические деревянные кружева, пряничность, восьмигранные формы, яркое, кустарное, местами безвкусное нагромождение. Все это накладывалось поверх классических храмовых канонов, заимствованных у величайших в своем деле италийцев. Так и писалась новая страница, всего по чуть-чуть, вроде несовместимо, глупо, а выходит – загляденье.

Разве сам Листратов не такой же? Сын актрисы и бродячего художника, воспитан в дворянской усадьбе, обучен во фряжеских землях у самого лучшего наставника. Должен бы получиться пшик, нелепица, между тем он собою вполне доволен и тщится, что иные тоже не разочарованы, даже с решпектом взирают в его сторону. Что ж, мешанина не всегда портит, иногда случайно выпекаются достойные куличики.

Думая об этом всем и едва заметно улыбаясь, Флоренций достиг ярмарочных рядов. Там сначала долго не везло, искомый человек все не появлялся, художник уже отчаялся, но тут как раз и посчастливилось, все сложилось. Тот оказался старым, но отнюдь не дряхлым ремесленником с вислыми седыми усами, аккуратным горбиком на серьезном носу и пронзительными васильковыми глазами. Невысок, пожалуй маловат ростом, щупловат опять же. А руки крупные, сильные, ногти блестящие, зачерненные долгой работой, словно стальные. Листратов представился, кем и был на самом деле – любопытствующим ваятелем. Он похвалил изделия на прилавке и начал рассказ, но быстро передумал беседовать при чужих ушах и пригласил своего собеседника в ближнюю чайную. Мастер с удовольствием согласился, видимо, его прельстило внимание настоящего обученного художника. Они долго пили чай и говорили об искусстве – предмете, о коем редко с кем удается порассуждать без легковесных высокопарностей, но со знанием дела.

После Флоренций вкратце описал свои искания, вытащил из ранца альбом, раскрыл, продемонстрировал рисунки. В Брянск, под стены старинного Свенского монастыря, на знаменитую во весь край ярмарку с ним добрались все те же, многажды рассматриваемые в одиночестве и с Антоном, с Зизи, с Шуляпиным. На столе разлеглись сам Семен Севериныч с супругой Асей Баторовной – он чернявый и с хитрецой, она красавица, Алексей Васильич Колюга с кривоватым ртом и глубоко посаженными глазами, Георгий Кортнев с напомаженными усиками и неизменной феской на лысине, его худющая сестрица Анна, Игнат Митрошин с соломенным пуком на голове, долговязый Пляс с редкими усами и сонным взглядом, его Глафира Сергевна с носиком уточкой на глуповатом, но все равно милом личике, сам Антон, сверкающий глазами дерзкий герой-любовник, чудесная в своей нездешности и простоте Александра, жемчужное украшение, найденное на шее несчастной Алевтины Васильны, до кучи яйцеголовый Михайла Афанасьич и даже пышущая любознательством Зизи.

Палец со стальным ногтем безошибочно определил кого следует. Васильковые глаза о сю пору не подводили своего владельца, служили как молодые. Наверное, это оттого, что за всю долгую жизнь он им спуску не давал. Надо и самому Листратову так же, не жалеючи себя.

— Ты вот что, мил человек, – промолвил мастер словно нехотя, вроде ему расставаться жаль, а сказать особо нечего, – ты не больно якшайся-то, знай себя и свою стезю.