Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 159 – Йана Бориз

В субботу земскую управу осаждали не хуже, нежели в любой будний день. Сначала корсаковские дуболомы проворонили свою лошадь – кто-то умыкнул ее под шумок – и дай Бог, чтобы не волки задрали. Разбирательства с ними тянулись, что лапша на кухне у доброй стряпухи – длинные, без комков, ни единой зацепочки, только суровая тупая бессмысленность. Кирилл Потапыч прогнал просителей, обругавши, но следом заявилась бабка Пескариха, и он тут же забоялся, как бы та не лишилась на проклятом мостке какой-нибудь старушечьей безделицы и не пришла требовать с него доискаться и вернуть на место, на ее дряблую, изгрызенную пятнистой чернотой шею. Однако бабка порадовала: приковыляла не по колдовским суетам, а с одними лишь доносами, правда со множественными. Ей перешла дорогу соседская невестка – молодая беспутная коза, кою Пескариха каждый божий день учила через забор. Кроме нее, кортневская холопка: та зажилила взятое на денек сито. И еще подружка ее собственная с допотопных времен – эта не угодила тем, что по сей день не овдовела и отказывалась признавать Пескарихино старшинство. Совокупно со всеми ними приводили в раздражение поляки – тем, что нерусские. Впрочем, и русские тоже не удовлетворяли. Шуляпин еле-еле отделался от нее и понял, что утомлен сверх всякой допустимости и без чаю просто не досидит до обеда. Он осторожно, бочком-бочком, покинул казенную часть и переместился в домашнюю, где тут же был схвачен в объятия неусыпной Еленой Мартемьянной. Эта любезная его родственница все не угомонилась по поводу своих жемчугов.

— Ну что, дорогой зятюшка? – возопила она. – Мне навек, что ли, проститься с любимейшими из сокровищ? Вот как вы удружили сродственнице!

Кирилл Потапыч кинулся назад, в присутствие, пролетел его наскрозь, выскочил на двор и там едва не сбил с ног павлина в пестром иноземном халате.

— Прошу простить. – Алихан отвесил светский поклон.

— Это я… я прошу простить. Вы ко мне?

— Конечно.

За Алиханом следовал еще один сударь, которого Шуляпин прекрасно знал и – что уж там! – ненавидел. Сутулый господин в сером, с меловым лицом и презрительным взглядом служил в конторе присяжных поверенных – самой чванливой на всю губернию. А прибывший по требованию степняка бледнолицый сутяжник считался пресамым дорогим изо всех тамошних. Приезд подобного персонажа, как правило, означал многие тягомотности.

Визитеры прошли в кабинет, без приглашения расположились, потребовали чаю таким тоном, словно сидели в харчевне.

— Я намерен обелить моего родственника, – предупредил Алихан. – И предупрежу: отступать не в привычках моего народа.

— Я так и понял, сударь мой, – обреченно кивнул Кирилл Потапыч.

— Что же до меня, в свою очередь имею удовольствие наблюдать, что вопрос преднамеренного убийства остается открытым, – приступил поверенный, открывая папочку с чистыми пока листами.

Из кармана его сюртука была извлечена крошечная чернильница с серебряной крышкой, отменно заточенные перья в картонном чехле, нарукавники и даже холщовый мешочек с песком. Все носил с собой!

— Господин прокурор разберется, умышленное зло или непредвиденный случай, – вяло отмахнулся Шуляпин, заранее предвидя обреченность собственного обеда, а то и всей субботы.

— За неимением доказательств вы упекли в каземат первого попавшегося, господин капитан-исправник. Бричка, лошади – сие еще не доказательства.