Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 84 – Йана Бориз

Слушательницы завороженно молчали, ждали продолжения, а докладчица плотно сомкнула губы, втянула дряблые щеки, вроде сосала леденец. Наконец Анфиса Гавриловна проснулась:

— С этой Алевтиной Васильной, царствие ей, лиха не… Однако ведь, голубушка моя, Антону-то Семенычу сподручнее всего у вас схорониться. Все о том и шушукаются. Мы единственно упредить хотели..

— У нас? И где же у нас? Господин капитан-исправник все именье есть облазил, едва не в ночные горшки нос совал.

— Да всего-то не облазит, коли никто не подскажет. К примеру, ваша старенькая попадья матушка Ефросинья, кажется, наособицу ютится. Я бы, когда нужда, у нее затаилась на подворье. Не так ли, матушка моя? – с подчеркнутой сердечностью подхватила Мария Порфирьевна. – Хоть барышня – прости меня, Господь, что говорю про покойницу неподобные слова, – но ведь все равно беспутная… была. – Она осеклась, придержала последнее слово, как опытный игрок козырную карту.

Художник по-прежнему не поднимал взгляда от листа, и, к его вящему удивлению, нарисованная Мария Порфирьевна быстро обрастала достоверностью, становилась похожей на сидящую напротив. Та же вовсе забыла про позирование, повернулась на своем стуле вполоборота, откинулась на спинку, оперлась пухлой ручкой на подлокотник. После произнесенного ею безвозвратного «была» тишина раскрыла в гостиной непрозрачный свой веер. Его не поколебал ни единый шорох, даже Степанида передумала торопить к столу. Зизи насупилась, всем видом порицая беспардонность старых товарок, Флоренция же напугала их проницательность, он почувствовал прилившее к щекам горячее, вроде кровушку его сначала вылили в чугунок, вскипятили на огне, а потом опять пустили гулять по жилам. Наверняка теперь лицо алеет весенним тюльпаном. Ему возжелалось срочно сбежать.

— Ах, голубушка, небось, чай простывает! – закудахтала Анфиса Гавриловна, приподняла толстые юбки, приготовляясь удирать, но так и не стронулась с места. В ней боролись воспитание и страсть выудить что-то существенное, пожирнее отговорок и клятв. Последнее побеждало и в конце концов выплеснулось наружу: – Однако… как же все-таки прискорбно вышло… А вы, Флоренций Аникеич, голубчик, что думаете?

— А?.. – Ваятель дернул головой будто с дремы. – Прошу простить, разговор сей слишком тягостен. У меня закончились угли, позволите оставить вас да сходить в мастерскую за новыми? Вы же трапезничайте покамест без меня. – Он вскочил и, ни на кого не глядя, ушмыгнул из гостиной, и дальше – из дома. На улице его толкнул в грудь сырой ветер, хотел отнять шляпу, да проиграл бой. Флоренций завернул за угол, там грозно гудела преддождевая река, она капризничала, укрылась лоскутным туманом и отказывалась демонстрировать свои широты дальше полуверсты.

Путь лежал известно куда – в мастерскую. Где еще спрятаться от порочного людского любопытства? Он отодвинул засов, дернул на себя дверное полотнище, шагнул внутрь. Его приятственно обняли полутемень, привычный запах влажной скудели и сосновых опилок.

— Что, как есть тоже улизнули? – донесся из глубины голос Михайлы Афанасьича.

— Вы?.. Как вы здесь?

— Простите великодушно, не имел намерения вторгаться во вверенные вашим заботам пределы, однако рассудил, что здесь окажется сподручнее всего… Одним словом, я имел предположение, что вы не задержитесь с благородными дамами и нашей Зинаидой Евграфовной.