Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 94 – Йана Бориз

— Как звали вашу матушку? – вдруг спросила она.

— Матушку? Точно как вас – Анастасией. Анастасией Листратовой.

— Вот как… А вы не думали разыскать ее?

От неожиданности вопроса он опустил сухую кисть, потер переносицу, воззрился на нее с непередаваемым удивлением:

— Разыскать? Зачем же? Разве не довольно мне опеки Зинаиды Евграфовны? И потом: ежели она не захотела иметь подле себя дитя, к чему оно мне?

— Вам ни к чему, а ей о сю пору, может статься, очень и очень потребна ваша забота.

Рисовать не хотелось, композиция складывалась банальная до дремотности, даже пошлая. А барышня вовсе не дурочка…

— Мне как-то не думалось об оном. Однако ныне, после ваших слов, оно стало казаться здравым. Просто… просто вы должны понимать, что вовсе не легко отыскать человека и заявиться к нему без ангажемента, дескать, нет ли во мне какой нужды.

— Я полагала, вы отговоритесь обидой. – Она улыбнулась открыто и с заметным облегчением. – Думала, обидно вам быть брошену, а после предлагать услуги оставившей вас. Это означало бы жестокосердие и злопамятность. Но вы сказали иначе, с христианским всепрощением.

Флоренций снова впился глазами в лист пред собой. «Одуванчик» без усилий раскусил его потаенное. Да, обида сидела в нем: как поселилась с малолетства, так никуда и не делась. Просто не пристало говорить о ней, тем паче чужим. Отроком он часто с надеждами и теплотой что-то сочинял о матери, но давно забросил, по-христиански оно или нет – все равно.

— Знаете, а давайте попробуем изобразить вас в профиль? И немного в ином освещении. – Художник подошел к барышне, взглядом попросил встать, переставил табурет поглубже, усадил к себе боком, вернулся на место, примерился. – Пожалуй, так может выйти прелюбопытно, но пока не берусь судить.

Теперь, когда она смотрела в стену, беседовать получалось ловчее. Что до портрета, он мнился еще худшим, нежели прежний, анфас. Они обменялись несколькими фразами про его несчастного отца и ветреную мать, достигли полного понимания, что таких биографий в империи с избытком и что самому Флоренцию несказанно повезло с Донцовыми. Он уже придумал, чем закруглить разговор, когда Настя удивила:

— А знаете, когда я вас не вижу пред собой, откровенничать проще. Посему поведаю о наших секретах, мнение ваше интересно… Папенька говорит-де господин Листратов – наиумнейший человек, склонный к самым непостижимым умозаключениям. Оттого я хотела вызнать.

— Вот как? Весьма польщен… – пробормотал он, на самом деле пребывая не польщенным, а озадаченным. – Внимательнейшим образом внимаю вам.

И началась длинная повесть на предмет потерянных, паче того, похищенных колдовским промыслом подвесках. Вспомнились все: Глафира Сергевна Полунина, разбитная лавочница Любавка, кузнецова дочь, полоумная бабка Исаковна, мельничиха, болтушка Боженка и неповоротливая Серафимка – все! Перечисление их потерь заняло столько времени, что портрет мог бы уже изготовиться окончательно, но Флоренций только притворялся работающим, сам же внимательно слушал. Ему бы поскорее закончить да избавить Полынное от присутствия капитан-исправника, а не складывалось, не вдохновляла барышня на рисовальные подвиги. Меж тем история ее на самом деле занятная и рассказывала она старательно. Каждая глава повести сопровождалась достойным описанием пропажи: оправленного в серебро волчьего клыка, монетки с проколотым брюшком, простых деревянных бусиков под лаком, костяной рыбки на шелковом снурке. Янтари предводителевых дочек вкупе с сапфировой ягодкой Марии Порфирьевны заняли не много места по причине недостоверности, зато котомочку с первыми волосиками дитяти сопроводили преподробнейшие вступление и заключение. Кирилл Потапыч пропал, наверняка не ограничился визитом к Зизи и пошел шнырять по селу, выспрашивать, допытывать. Уже миновал час и вроде бы солнце стало поспокойнее, наигралось. Наконец Настя добралась до чудесной жемчужной нити собственной тетушки Елены Мартемьянны. Здесь-то Флоренций и узрел, что прежнее служило только эпиграфом, а сам сюжет начинается вот-вот. Говорила она со множественными пространными отступлениями, так что история могла затянуться и до вечера и вообще до завтра.