Книга Дом кости и дождя, страница 23 – Габино Иглесиас

— Чувак, эта женщина может изменить твою жизнь, – проорал он мне в ухо, отчего моя барабанная перепонка чуть не сошла с ума. – Она трудяга, она ответственная и с головой на плечах. Ты будешь последним долбаным идиотом, если упустишь ее, и ты сам прекрасно это знаешь.

Таво напропускал много занятий, пока его родители метались между Нью-Йорком и островом, прежде чем все-таки осели здесь, а потому он был старше нас. Но мне он казался гораздо умнее, чем можно было предположить, словно частые переезды заставили его задуматься о жизни раньше, чем это случилось с нами.

Что касается Наталии, то я понимал правоту Таво. Я кивал. Но мне не нравилось много говорить о Наталии. Под ее воздействием я испытывал эмоции, которых не знал раньше, она навела меня на мысли о вещах, о которых прежде не задумывался. Я даже поежился при мысли о семейной жизни.

Каждый раз, когда Наталия говорила о программах, которые дают возможность нам вдвоем поступить на учебу в какой-нибудь американский университет и вместе уехать отсюда, мне казалось, что она хочет, чтобы я сделал выбор между ней и всем остальным, что я знал и любил. Я втайне надеялся, что она не попадет ни в какую программу и мне не придется принимать никаких решений. Из-за этого моего вероломства я чувствовал себя как последнее говно, но я игнорировал это чувство, как и многие другие неприглядные стороны жизни, когда нужно было разбираться со всем этим, пока мой мозг не съехал на какие-то другие вещи, требующие моего внимания.

Слово destierro переводится на английский как «изгнание», но этот перевод на самом деле не передает всех смыслов испанского слова. Приставка des означает «отказывать» или «противоположность» тому слову, которое идет за приставкой. Слово tierro происходит от tierra, что в этом контексте означает одновременно и «страна», и «земля», и «дом». Destierro означает отказ от собственного дома, твое отторжение от того места, которое всегда было твоим, быть с корнями выдернутым из собственной земли. На занятиях по истории, которым я уделял внимание в школе, я узнал, что у пуэрториканцев долгая история миграции, destierro, но каждый раз, когда они покидали остров, они становились кем-то другим. Пуэрториканец, родившийся в Нью-Йорке, остается пуэрториканцем, но при этом он еще ньюйоркец. Те, кто прожил жизнь во Флориде или Чикаго, еще какие-то другие, некий гибрид, в котором живет островная злость, а еще злость по отношению ко всему плохому, с чем они столкнулись и причиной чему был цвет их кожи, их чужеродность, хотя они и являются гражданами Америки.

Я не хотел становиться таким. Я хотел жить там, где родился, хотел исправить тот беспорядок, в котором я вырос. Покинуть остров для меня означало поднять руки, типа стать еще одним desterrado, живущим в ссылке в расистской стране, которая чертовски долго держит мою страну в статусе колонии и будет всегда относиться к нам как к гражданам второго сорта.

Я хотел быть с Наталией, но еще хотел быть здесь, с этими ребятами, пить пиво и искать неприятности на свою задницу.

Как-то раз я слышал чьи-то слова: чтобы покорить мир, не нужна огромная армия, нужны три или четыре чокнутых гнобаря, которые сильно тебя любят и готовы ради тебя на все. Эта четверка была моими гнобарями, нам оставалось только подмять мир под себя.