Книга Дом кости и дождя, страница 21 – Габино Иглесиас

Хавьер во время езды не включал радио. Стука дождя по крыше машины хватало, чтобы отвлекать наши мысли. Ходили слухи о приближающемся шторме.

Ехать нам было недалеко. Когда по мосту Дос-Эрманос мы въехали в Старый город, я понял, что с той секунды, как мы сели в машину, никто из нас не произнес ни слова. В салоне стояла та легкая тишина, которая накапливается, когда друзья много времени проводят вместе, но в данном случае тишина имела другой характер. Она не напоминала тишину в машине перед «Эль Параисо Азия» – ту тишину, в которой таится что-то.

Мы оставили машину в парковочном гараже «Донья Фела». «Лазер» – тот клуб, где застрелили мать Бимбо, – находился в двух кварталах от гаража и на той же улице калле Ковадонга. Как только мы захлопнули двери и разбились по парам, Таво и Пол начали вспоминать о том вечере, когда нас выкинули из одного бара за то, что мы устроили там потасовку, но все опять замолчали, едва мы вышли из гаража под дождь.

Мы рысцой поспешили к «Лазеру», держась ближе к домам – там меньше капало. Мы все были напряжены, слишком насторожены. Хавьер все время покачивал головой, как делал всегда, если беспокоился, а Таво то и дело доставал телефон и проверял его, хотя ему никто не звонил и не писал. Каждый раз возвращая телефон в карман, он сначала вытирал его о джинсы. Бимбо тоже помалкивал, но то, как он спешил к месту назначения, шел, наклонив голову, говорило о его решимости.

Когда я посмотрел на Пола, он уже смотрел на меня, словно пытаясь установить со мной зрительный контакт и задать вопрос, который так и не сорвался с его языка. Он постоянно возвращал руки в карманы джинсов, потом доставал их, проводил ладонями по лицу и волосам, а потом снова засовывал в карманы. Я пытался понять, что его беспокоит, – он мог нервничать, прикидывая, чтоˊ может пойти не так, быть раздражен дождем, а мог и просто волноваться – что скажет Синтия, если узнает о его участии в этом деле.

Из входной двери «Лазера» лились звуки реггетона, а когда в зале скапливались в избытке гринго, то слышалось немного бачата, а время от времени техно и хип-хоп – весь репертуар клуба. Звук контрабаса напоминал сильное сердцебиение, которое оживляло улицу. Я чувствовал эти вибрации всей грудью.

Перед дверью стояла небольшая ломаная очередь, потому что люди искали укрытие от дождя под маркизами и у входов в другие заведения, теперь уже закрытые. У двери прямо под черной виниловой маркизой с надписью «ЛАЗЕР» стоял тощий, коротко подстриженный смуглый парень в черных джинсах и черной футболке, он быстро проводил миниатюрным металлоискателем по пояснице входящих клиентов и бегло просматривал их документы, прежде чем впустить внутрь. Мы встали в очередь.

Я старался не смотреть на пол при входе. Я считал, что кровь Марии давно отмыли, но тротуар, ведущий к двери, не был прибран, и я волновался – вдруг увижу темное пятно или что-то такое. Я вспоминал ее широкую улыбку на фотографии в Диснейленде – той фотографии, которую принесли на поминки, этой улыбкой она встречала меня каждый раз, когда я приходил в ее дом. Я пытался скормить своему мозгу что-нибудь хорошее, но перед моим мысленным взором маячили те два пятна на ее мертвом лице, места пулевых отверстий, замазанные каким-то составом, слегка просевшим. Что, если Мария пыталась убежать и упала ровно на том месте, где сейчас стою я?