Книга Гений столичного сыска, страница 30 – Евгений Сухов

— Позвольте представиться: судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Воловцов Иван Федорович. Прибыл к вам с целью расследования причастности московского мещанина Колобова к двойному убийству и поджогу, случившемуся двадцать восьмого августа сего года на улице Владимирской во флигеле бывшей усадьбы генерала Безобразова, – быстро отрапортовал гость.

— Ляпунов Петр Петрович, прокурор здешнего Окружного суда. – Статский советник вышел из-за стола и протянул гостю пухлую руку.

Воловцов пожал ее и вопросительно посмотрел на хозяина кабинета, ожидая вопросов. Иван Федорович по себе знал, что появление судебного следователя со стороны, призванного по каким-то причинам включиться в уже идущее расследование, далеко не радостное событие для местных полицейских и прокурорских служителей. Особенно когда расследование уже подходит к концу и имеется подозреваемый, превратившийся в обвиняемого. Почти всегда к стороннему следователю у местных пинкертонов рождается предвзятое и весьма прохладное отношение. Да и то правда: кому может понравиться, когда после огромной черновой работы по дознанию и обнаружению обвиняемого вдруг на все готовенькое появляется некто, претендующий вместе со всеми на лавры победителя. Дескать, «и мы пахали»! Естественно, для местных это несправедливо и обидно. На данный момент в роли этого «некто», претендующего на заслуженные лавры, выступал Иван Воловцов. И он прекрасно понимал возникшее обстоятельство…

— Нам сообщили об инциденте с этим вашим Колобовым, – заметил после рукопожатия Петр Петрович, выделив несколько пренебрежительным тоном последние три слова.

Это означало, что в признание Колобова, сделанное в одной из полицейских частей Москвы, прокурор Рязанского окружного суда статский советник Ляпунов абсолютно не верит. Стало быть, и рассматривать устное заявление Колобова как обстоятельство, ставящее под сомнение вину Константина Тальского в двойном убийстве и поджоге, Петр Петрович не собирается. По крайней мере, так воспринял Иван Федорович пренебрежительный тон окружного прокурора при упоминании имени Колобова.

И все же Воловцов счел нужным спросить:

— И каково ваше мнение о нем?

— Я полагаю, – начал после недолгого размышления прокурор Окружного суда, – что вашему самоотравителю Колобову попросту было негде отдать богу душу. Не хотел он прощаться с жизнью в канаве или под забором, ведь своего угла у него не имелось… Можно было, наверное, пойти в лечебницу и сказаться больным. И умереть на постели, в тепле и под крышей. Но в лечебнице ему ведь могли и помочь, – резонно заметил Ляпунов. – Промыть желудок, напичкать всяческими лекарствами… То бишь может статься, что его спасли бы от смерти. Это не входило в планы самоубийцы, твердо и бесповоротно решившего расстаться с жизнью. Поэтому он заявился в полицейскую часть, где тоже мог получить кров и постель. А чтобы его не выгнали и обращались не как, к примеру, с пьяным, он наплел всякую несуразицу ради того, чтоб его закрыли до утра в камере, где он мог бы спокойно умереть. Как вы думаете, такое могло быть? – посмотрел на судебного следователя из Москвы главный рязанский прокурор.

— Могло, – вынужден был согласиться Иван Федорович. На что Ляпунов удовлетворенно кивнул и спросил: