Книга Три письма в Хокуто, страница 104 – Анни Юдзуль

Якко засмеялся.

— Просто ни у кого больше нет такого тонкого вкуса.

Они немного помолчали. Эйхо поднял пластинки и повернулся к Якко, а после положил их на стол. Якко с сомнением взглянул на свои ладони. Да уж. Гладкие блестящие буквы вряд ли теперь ощупает, верно?

— Ты знаешь… – начал Эйхо, – я ведь мог бы попробовать их убрать.

Якко презрительно фыркнул:

— Чтоб я еще хоть раз доверил тебе управлять металлом рядом с моим драгоценным телом! Нет уж, давай я как-нибудь…

Эйхо протянул руку и опустил ладонь на его предплечье. Якко затравленно посмотрел на него.

— Слушай, мы ведь не можем вечно игнорировать эту неловкость. Она скоро станет отдельным человеком и начнет требовать зарплату.

Якко фыркнул. Эй, это он тут главный шутник! Что за кража его воздуха, а?!

Эйхо продолжил:

— Почему ты боишься?..

— Я ничего не боюсь, – отрезал Якко. – Я просто…

«Просто» что? В голову ничего не приходило. Может быть, он «просто» привык быть одиноким волком? Перед глазами всплыла трагическая картина заснеженного леса, где исхудавший зверь бредет в поисках пищи сквозь непроходимую чащу. Так, что ли? Или, может, он «просто» все еще обижен? С ним ведь поступили очень некрасиво, как вы знаете. «Просто» вопиюще несправедливо!

Правда была в том, что поступили справедливо. Эта мысль пустила корни в его утомленном мозгу. Все эти нехорошие люди, травившие его, не доверяющие ему, убившие его… имели на то свои причины. Думать об этом было чертовски больно.

Признавать еще больнее. Якко тяжело вздохнул. Рука Эйхо слегка сжала его предплечье: она была холодной, ощущалась довлеющим якорем, но в то же время будто держала его самого на плаву. Ну что за дурацкий дурак этот Эйхо! Якко повернул руки ладонями вверх и шмыгнул носом.

— Начни с мизинца. Это мой нелюбимый палец.

Эйхо улыбнулся как самый настоящий глупенький глупыш и склонил голову к его плечу.

06:37

Уайтблад потер щетину ладонью; дешевый крепкий кофе в походном раскладном стакане отдавал жженной пластмассой. Внутри фургона, где он и еще десяток человек теснились, было холодно: только их коллективные старания позволяли надышать хоть немного тепла. Всякий раз, когда кто-то открывал дверь, его сверлили два десятка глаз.

С этой чертовой страной никогда не знаешь точно – заледенеешь или поджаришься.

Будто работаешь в пустыне. Уайтбладу приходилось работать в пустыне. И во льдах. Под тонкой кромкой воды в открытом океане. Он никогда не жаловался. Это было не в его правилах, но, кроме того, было просто бесполезно. Бесконечные люди в черных костюмах, зажатые под пятой великой английской короны (да здравствует королева!), никогда не дочитывали до графы «потери». Их интересовали более приземленные «успехи» и иногда «статьи расходов» (если ты прикладывал чеки).

Уайтблад не жаловался еще и потому, что уже успел позабыть, что такое настоящее страдание.

Боль, появляясь в его организме, миновала слезные железы. Ему было… все равно, пожалуй. Он лишь устало вздыхал и качал головой. Заканчивай с отрезанием пальцев и давай уже ближе к делу.

Следом за умением страдать ушло и умение сострадать. Люди больше не были… как бы сказать? Наполненными смыслом. Хоть чуточку важными. Имеющими значение. День за днем он растягивал губы в улыбке – его безумно добрые глаза смотрели заботливо и с легкой чертовщинкой. Они говорили: у нас с тобой есть секрет. Только для тебя и меня. И люди верили ему. Верили иллюзии, которую рождал их маленький мозг. Не нужно было даже врать.