Книга Три письма в Хокуто, страница 110 – Анни Юдзуль

— Скажи «пока»! – крикнул клоун. Его зубы окрасились красным.

Бок Коннорса ощутил прикосновение, и в следующий момент сам Коннорс почувствовал, что стена, к которой он прислонялся, исчезла. Нарисованная дверь за ним открылась наружу. Он выпал на холодный утренний асфальт, вспугнув пару птиц и мирно спящую на ящике кошку.

— C’est la vie! Передавай привет Уайтбладику! – крикнул клоун и захлопнул дверь.

Коннорс с усилием моргнул. Перед ним стоял крошечный дорожный храм; с левого его бока примостилась поросшая мхом статуя тануки. К алтарю вела малюсенькая дверь, куда он едва ли смог бы пролезть. Со стоном Коннорс откинулся на спину и закрыл глаза ладонью.

Не дожидаясь команды Уайтблада, лейтенант Булвер свернул направо. Когда-то давно, когда Уайтблад еще был его товарищем, руководителем и, сказать по правде, кумиром, он скорее прервал бы собственное дыхание, чем действовал бы против его слова.

Сначала Уайтблад перестал быть кумиром. Его сомнительные решения стоили им жизни троих новобранцев в Южной Африке. Булвер не знал, каким чудом тот договорился до того, чтобы остаться на посту, но уважения это не вызывало.

Затем Уайтблад перестал быть товарищем. Укусивший однажды укусит и дважды – говорила его бабушка, но Булвер расширил бы эту поговорку: тот, кто кусает чужих, однажды укусит своих. В их тесном кругу любителей рычащих байков и турниров по дартсу нет места тем, кто молчит в ответ на вопрос: «Где Генри?»

Теперь, когда Булвер двигался по этому проклятому бесконечному коридору, он приближался к собственной отставке. Возможно, даже по статье. Нарушение субординации в МИ-6 каралось строго, но Булвер чувствовал это ясно, как никогда: если он продолжит подчиняться этому съезжающему с катушек сумасброду, он перестанет себя уважать.

Булвер прошел с десяток метров. Одна и та же картинка, будто фотообои, повторялась по обе стороны: двери, панели, снова двери. Булвер стянул зубами перчатку и дотронулся до деревянного рисунка. В отличие от дверей, панели были объемными: под слоем лака расположились шершавые волны древесной структуры. Булвер присел и потянулся носом к обшивке. Помимо невыветрившегося запаха лакокрасочных работ, его чувствительному носу удалось ухватить еще один: озоновая дождевая свежесть.

Булвер поднялся на ноги и обернулся. Коридор был совершенно пустым. Лампа мигала прямо над ним. Нахмурившись, он сделал еще несколько шагов и поднял голову. Лампа продолжала мигать. Глядя на нее пристально, он повторил действие. Потолок двигался вместе с ним, будто он шагал по беговой дорожке, в то время как стены оставались на местах.

Булвер втянул носом. Влагой запахло отчетливее. Он прижался к стене и постучал по ней. Глухой звук прокатился по поверхности. Булвер склонил голову набок.

Его бабушка говорила: не верь глазам своим. В родном Голуэе ее взгляды уже тогда успели устареть. Его собственные, впрочем, от них не отставали.

Повинуясь чутью, он отступил на шаг и прикрыл глаза. Поначалу он смог различить лишь быстрое биение собственного сердца. Постепенно буря в его душе улеглась, он обратился в полную сосредоточенность, поймал нужную станцию. Когда мир выстроился вокруг него плотной, совершенной реальностью, он вдруг уловил не только запах. Движение. Нечто рыскало прямо перед ним, за тонкой пеленой, за хрупкой стеной с изображениями двери.