Книга Три письма в Хокуто, страница 118 – Анни Юдзуль

— Ну я, по крайней мере, не скупаю все сувениры, которые только увижу!

Джа возмущенно нахмурился, а после отвернулся и пригубил кофе.

Напиток был темным. Якко взглянул в стоящую перед ним чашку: в ней застыл молочный коричневый, и острая мордочка неизвестного зверя расплывалась все больше с каждой секундой.

— Ты не смотри, а пей! Я еще не научился, как надо, но это не повод морщить нос, – отрезал Джа.

Якко почувствовал, как к горлу подступает что-то. Спустя мгновение с его губ сорвался смешок. Затем еще и еще. Якко засмеялся от облегчения, сам не зная почему. А после похлопал себя по щекам и тоже схватил булочку.

— Нет, правее, говорю же тебе! – крикнул Камо. В его голосе слышалось раздражение; оно улетучилось секунду спустя, когда до него дошло, что у него и Муко «право» с разных сторон. – Ой! То есть левее! Левее немного, Муко-чан!

Стоявший поодаль Кэхаку покачал головой, отчего розовая пыльца, покрывавшая плотный шерстяной покров, осыпалась на пол. Она забилась между деревянных досок вместе с другим мелким сором, который здесь никогда не выметали.

— Говорю вам, проще его разобра… – Не успел Кэхаку закончить, как комод стукнулся ножкой о косяк и перевернулся в воздухе, слетая с натянутых нитей. Едва не пришибив Камо, он врезался углом в потертый пол. Изнутри раздался драматичный треск.

— Что там у вас? – крикнула Сотня откуда-то из дальней комнаты. Все трое замерли, как олени в свете фар, и переглянулись.

— Бежим? – спросил Муко.

— Она маленькая, но очень резвая. У нас нет шансов, – потея, ответил Камо.

— Давайте скажем, что это не мы, – прошептал Кэхаку; он прижался к стене, и остатки пыльцы размазались по гобелену.

— Тут больше никого нет!

— Ну тогда… о, скажем, что это Муири-чан! – Кэхаку указал на рыжую кошку, протиснувшуюся между ножек.

— Я иду! – вновь крикнула Сотня.

— Я буду на заднем дворе. – Муко махнул рукой и тут же исчез где-то снаружи.

— А я… разберу кладовку! – Кэхаку бочком отступил за бусы-шторы.

— Да что вы… – Камо захлебнулся от возмущения. Его самого закрыло между косяком и шкафом, и теперь он тщетно метался, пытаясь найти способ выбраться до прихода…

— Ничего нельзя доверить. – Появившаяся из-за поворота Сотня уперла руки в боки. Ну просто маленький злой подсвечник человеческого роста! – В качестве штрафа будешь две недели мыть посуду!

— Может, я лучше сделаю раскадровку газете…

— Не спорь со старшими! А то повышу штраф до трех недель! Но раскадровку тоже сделай. Нечего отлынивать!

Камо тяжело вздохнул и осел. С тетушкой шутки были плохи.

Овечка быстро поднялся по склону, каблуки его школьных туфель задорно стучали по каменистой кладке. Тяжелая сумка оттягивала плечо. Рофутонин, обтянутый тонкой бензиновой пленкой, примостился в самом углу скамейки под навесом. Его самого собственный запах немало беспокоил, что уж говорить про случайных прохожих… Неудачный день они выбрали. Он точно знал.

— Два билета, – сказал Овечка. – Я предъявлю их оба. Не беспокойся.

Он присел рядом; между ними устроился маленький радиоприемник. Из него лилась музыка. Рофутонин скосил на Овечку глаза. Его лицо оставалось неподвижным – как бы он ни силился разглядеть хотя бы толику брезгливости. Странно это было. Они немного помолчали: в теплом пылевом бризе, под неторопливую мелодию акустической гитары на границе солнечных лучей это ощущалось так уместно…