Книга Три письма в Хокуто, страница 52 – Анни Юдзуль

Мысли смазались. О ком он думал – об Уэде Кёичиро или о себе? Кто из них запутался? На кого из них свалилось слишком много всего?

Кто должен был расплатиться за свои грехи?

— Дешево отделался, – сказал Якко.

Надгробие переливалось в неверном свете фонаря. Молча. А еще говорят, молодежь нынче грубая! Нижнее веко задергалось, свело скулы. Ну уж нет, он не будет плакать, как сопливая девчонка!

Якко фыркнул и пнул ворох дорожной пыли. Интересно, Уэда Кёичиро плакал, когда?..

Якко опустился на землю. Его руки заворошили остатки сухих лепестков. Крошечные кусочки стекла оцарапали ладони. Когда ехал сюда, он думал: может ли быть, что он ощутит какую-то грусть, когда увидит могилу? Может, он испытает замешательство, может, потерянность? Или – вообще ничего не почувствует?

Влажные глаза уперлись в дурацкую надпись. «Уэда Кёичиро…»

— Это все твоя вина! – внезапно крикнул он.

Эхо от его голоса прокатилось, точно выстрел, вспугнув пару зябликов. Тело вдруг затрясло с такой силой, что ему пришлось опереться на землю. Горячая влага сбежала по щекам. Якко замахнулся и ударил кулаками по каменному парапету.

— Это ты, понял? Это ты, ты, это все ты! Из-за тебя я…

Он захлебнулся. Руки зашарили по лицу. Плечи вдруг стали такими тяжелыми. И как он носит их все время?

— Почему я? Если это тебя все ненавидят? Почему я должен все это выносить вместо тебя, а?! – Его голос сорвался и просвистел; ярость, заполнившая его, придала новых сил. Он ткнул пальцем в самое надгробие, почти в лицо этому негодяю, который… который… был виновником всего.

— Почему я… почему я всегда виноват?! Если это ты – убийца? Это ты – ты негодяй! Ты начал все это! А теперь это валится на мои плечи!

Надгробие отвечало тишиной. Весь мир отвечал ею. Крик обратился шепотом. Якко заныл и тихонько сполз на землю.

— Вот что ты мне завещал, да?! Я не делал ничего, что не следовало твоей природе. Почему я должен платить за тебя?

Ярость, пронесшаяся вспышкой, стихла так же быстро, как появилась. Образ мысли, от которого он со всей возможной силой отворачивался, встал перед глазами с оскорбительной четкостью. Уэда Кёичиро был мертв, совсем-совсем, взаправдашне мертв, и все, что мир увидел после его смерти, – все, что Якко принес миру, – было его, Якко, собственным изобретением.

Шорох чужих шагов оставил его равнодушным. Он и соображать-то толком не может, не то что себя защищать. Хотят его убить – пусть убивают, ему-то что. Он все равно уже опередил Уэду по очкам страданий. Да и с Идзанами на свидание сходит, муж-то ее бросил. Знаете. Одна маленькая кукла не может вынести столько…

Чужая рука накрыла его голову. Это движение, невесомое, осторожное, было до болезненного ласковым. Якко прихватил зубами дрожащие губы и замер, точно бродячая кошка перед протянутым куском мяса.

Эта рука… гладила его. Он подтянулся всем своим тщедушным телом и уткнулся в чужие колени. Пахло застиранной джинсой и кремом от прыщей. Якко засмеялся, и этот гогот перерос в шквал рыданий, в котором он не смог вымолвить ни слова. Почему он? Почему это все: боль, смерти, лишения – досталось ему одному? Почему не Сэншу и Эйхо? Они тоже были наследием убийцы!

Почему люди относились так неоправданно жестоко именно к нему?

Человек склонился над ним и обнял, насколько смог, его глупое, свернувшееся в позу эмбриона тело. Его дурную голову. Чумазую, затхлую от кипятка одежду.