Книга Три письма в Хокуто, страница 97 – Анни Юдзуль

Это было ничем по сравнению с тем, что пережили остальные.

Пальцы двинулись по огрубевшей коже: потихоньку, по сантиметру, не торопясь, разминая каждую ложбинку, проходясь расслабляющим давлением по каждой мышце.

Затем – движение суставов. Наедине с собой, под симфонию дыхания членов семьи. Иногда, в моменты оглушающей тишины и слишком яркой реальности, когда завеса духовного мира будто сама собой приближалась к его ушам и колыхалась на июньском ветру, он думал: почему именно так? Почему так, а не иначе? Почему они смогли вернуть одного – но другого должны были потерять?

Сэншу поднял взгляд. Мир порой отвечал ему внезапным озарением, а порой – молчал, оставляя его в одиночестве искать ответы.

Новые ответы были крахом иллюзий. За темной ночью занимался рассвет, и им воспевались другие идеи: смирение и недеяние, невлияние на чужую волю, великое усилие – позволить другому реализоваться самому собой. В чужих ритмах жизни – торопливых или тягучих, звонких или приглушенных – была та истина, что он теперь исповедовал всем сердцем.

«Пожалуй, – подумал он на одну только секунду, – проходить сквозь боль и терять людей, быть отвергнутым и непонятым – это то, ради чего вообще стоит жить».

«Пожалуй, – ответил ему другой, внутренний Сэншу, податливый, уязвимый и честный, – то, что ты должен сделать, – это отказаться от всех своих лучших побуждений, всех собственных глубинных амбиций и позволить другим идти своим путем».

Сэншу улыбнулся. Тот внутренний Сэншу и еще тот далекий, что совершил множество самых ужасных ошибок, – те люди и вещи, что окружали его, что жили и дышали в своей неповторимой манере, – на каждого из них хватит его огромного сердца.

И если ценой иллюзий была боль, то ответом боли всегда будет любовь.

Когда Якко очнулся, зал показался ему ужасно уютным. Прекрасны были старенькие пыльные лампы, прекрасны – потертые столы и стулья. Мягчайшей периной его встретил родной диван. Милые сердцу вечно напряженные силуэты Джа и Эйхо шептались о чем-то в уголке. Какая прелесть. Ну прямо старшеклассники за школой делят на двоих один подобранный вишневый «Сакура».

— Доброе утро. – Сэншу появился из-за барной стойки и поставил перед Рофутонином высокий бокал; гора взбитых сливок угрожала начищенным краешкам бокала сойти настоящей лавиной. Сам Рофутонин выглядел понуро: плечи стали покатыми, а на сине-зеленой волне ткани, подбрасывающей белые брызги кружев, лежала тень его смрадной скорби. Он напоминал «Большую волну в Канагаве» под потертым заляпанным стеклом в каком-нибудь аутентично-европейском кафе. Не хватало только ракушек и фото с маленьким «Фордом» на дороге.

Рядом с ним тихонько щебетала Хёураки; Якко не слышал голоса, но видел, как ее губы двигаются, двигаются и двигаются. Бесконечная девчачья болтовня, необходимая для выживания стаек, в которые девчонки вечно сбивались. Бедный Рофутонин!

Ну, если он тоже мужчина, конечно. Бывали порой… сомнения.

— Доброе утро. А мне такой положен?

— Если потом вымоешь посуду. – Сэншу улыбнулся, опираясь на барную стойку. Его ноги выглядели… лучше, чем Якко их запомнил: даже колени сгибались правильно.

«Не очень-то и хотелось», – собирался сказать Якко, но только горько усмехнулся и поднял тяжелые ладони. Металл пронизывал кожу; он был разноцветным и переливался от глубокого морского до фиолетовых, похожих на бензиновые, разводов. Кожа вспухла и покраснела; его руки казались перчатками Микки Мауса – настолько большими они теперь были.