Книга Агент: Ошибка 1999, страница 128 – Денис Вафин

Тимур, тихо:

— Тебе надо уходить.

Пауза. Тимур не говорил «извини». Не говорил «мне жаль». Говорил факт. Так он говорил всё — ровно, без украшений, без лишних слов.

— Утром. До вахтёра. Он встаёт в шесть. У тебя два часа.

Антон кивнул. Два часа. Утром значит скоро. Значит обратно в мороз, в метро, в город, в охоту. Тимур знал. Антон знал. Оба знали, что этот матрас, это одеяло, этот чай из кастрюли — всё это было на одну ночь. Одну. Антон пришёл, уйдёт, и Тимур останется в комнате три на четыре с фотографией матери на стене, и за это Антон когда-нибудь заплатит. Или не заплатит. Потому что Тимур не попросит. Потому что Тимур — не Михалыч. Он не берёт «услугу когда скажу». Он просто стелет матрас и устраивается у стены. Значит, рассвет, шесть утра, пока вахтёр спит, через чёрный ход, через двор, через забор.

Антон лежал под двумя одеялами, армейским и штопанным, и считал. Не минуты. Маршрут. Шесть шагов до двери. Двадцать семь до лестницы. Три пролёта вниз. Дверь на первом этаже: если вахтёр спит, прямо, если нет, через подвал, Тимур показал запасной выход. Двор. Забор с дыркой, справа, за мусорными баками. Улица. Метро откроется в половине шестого. До метро пешком, двенадцать минут.

Антон считал и думал: вот оно. Вот что осталось от его жизни. Маршрут побега из общаги. Количество шагов до свободы. Или до следующего места, где можно переночевать, если найдётся такое место. Три месяца назад он считал ступеньки в типографии. Семнадцать вниз, семнадцать вверх. Сейчас — шесть до двери. Числа менялись. Жизнь, которую они описывали, — тоже.

Тимур сидел у стены. Не спал. Не шевелился. Смотрел в стену. Или в фото на стене. Мать. Казань. Восьмидесятые. Улыбка из жизни, в которой ещё не было болезни, и общаги, и вермишели, и сына, который прячет чужих людей в три часа ночи. Тимур сидит и не жалуется. Не потому что ему нечего. Потому что жаловаться не в его языке. В его языке есть другое: «спи», «ты бы для меня то же сделал» и короткое слово, которое Антон уже понимает без перевода. Хватает.

За стеной гудел телевизор. Или батарея. Или город. Москва гудела, декабрьская, тёмная, огромная. Четырнадцать гудков в четыре утра. Кто-то знал номер общего телефона на четвёртом этаже общежития. Кто-то знал. Или предполагал. Или шёл перебором: по общагам, по знакомым, по старым фидошным адресам, где Антон когда-либо светился. Методично, узел за узлом, адрес за адресом, пока не ответит нужный.

Антон лежал и считал: метро в половине шестого. Час сорок. Сто минут. Шесть тысяч секунд тепла. Потом дверь, двор, забор, мороз, город, охота.

Тепло заканчивалось.

Антон бежал по лестнице вниз.

Три пролёта. Восемь ступенек каждый. Двадцать четыре. Подошвы мокрые от снега, скользили на бетоне, и Антон хватался за перила, и перила были ледяные, и руки не держали, и он соскользнул, и колено ударилось о ступеньку, и боль, резкая, как удар током, прошла от колена к бедру, и он встал и побежал дальше. Считал ступеньки. Двенадцать. Шестнадцать. Двадцать. За спиной голоса. Не команда, не крик. Просто голоса на лестнице. Но громче, чем должны быть в пустом подъезде в девять вечера декабря.

Двадцать минут назад. Басманный район, дворы, панельные девятиэтажки, серые, одинаковые. Антон шёл быстро, не бежал (бег привлекает внимание), ссутулив плечи, воротник поднят, шарф до носа. Позади — может быть, тип в кожанке. Может быть, паранойя. Разницу Антон перестал различать.