Книга Агент: Ошибка 1999, страница 144 – Денис Вафин

Лампочка на потолке мигнула. Или это в глазах. Или это в голове — последний синий прямоугольник, пустой, без букв, без цифр, без смысла, только прямоугольник света, который держится одну секунду.

Погас.

Темнота.

Не сон — провал. Глубокий, тотальный, без дна. Антон не знал, сколько прошло. Минуты? Часы? Не знал, жив ли. Не знал, жив ли Агент. Не знал, удалось ли. Не знал, что будет, когда откроет глаза. Если откроет.

Темнота была полной. Абсолютной. Без синих прямоугольников, без текста, без процентов, без букв, без голоса, без шёпота, без той тишины, которая означала присутствие. Другая тишина. Та, что означает: пусто. Чисто. Как отформатированный диск. Где-то далеко ещё была щека на бетоне и что-то тёплое на коже: кровь, слюна, вода из трубы — уже не разобрать.

Потом не было даже строки.

Холод.

Первое ощущение — холод. Бетон под щекой. Левая щека на бетоне, правая вверх, к потолку, которого не видно. Темно. Холодно. Бетон.

Антон лежал и не знал, сколько прошло. Не знал, где он. Потом — знал: подвал. Не типографский. Другой. Бирюлёво. Трубы на потолке. Стена. Провод на полу — мёртвый, оторванный.

Второе ощущение: тишина.

Не тишина-перед-текстом, знакомая, напряжённая, в которой за секунду до букв чувствуешь, как Агент набирает слова. Не тишина-между-сообщениями, когда Агент молчит, но ты знаешь, что он есть, как знаешь, что есть стена за спиной, даже не оборачиваясь. Другая. Настоящая. Пустая. Впервые за три месяца — в голове никого.

Антон лежал и слушал. Тишина. Такой тишины он не помнил. Нет, помнил. В детстве, когда засыпал в Барнауле, у тёти Гали, в комнате с занавесками, которые пропускали свет. Тишина без тревоги. Тишина, в которой можно быть. Всё на месте: стены, потолок, пол. Но внутри пусто. Гулко. Просторно. Каждая мысль отскакивала от стен и возвращалась, и не было того, кто бы её перехватил, пересчитал, перевёл в проценты. Мысли были просто мыслями. Свои. Тихие, медленные, как шаги человека, который никуда не торопится. Некуда торопиться.

Страх — короткий, острый, как укол: а вдруг мозг повреждён? Удар, обрыв, падение. Что осталось? Что сломалось?

Антон попробовал. Осторожно, как пробуют конечности после операции, по одной.

Левая рука. Пальцы сгибаются. Один, два, три, четыре, пять. Все. Правая медленнее, онемела, но шевелится. Мизинец с задержкой, но шевелится. Ноги тяжёлые, далёкие, словно не его, но чувствуются. Покалывание, значит, кровь идёт. Язык сухой, шершавый, прилип к нёбу, но двигается. Глаза открываются. Видят.

Тело. Его тело. Только его. Без пассажира. Без второго процесса. Без нагрузки, которую три месяца держала нервная система. Тело — лёгкое. Не потому что похудел (хотя похудел), а потому что сняли вес, который не был килограммами.

Потолок. Трубы. Ржавая изоляция. Лампа не горит. Выбило, перегорела, просто погасла — неважно. Свет есть, другой: голубоватый, мерцающий. Телевизор. На ящике. Работает — от другой розетки. Экран светился тем особенным голубым светом старых телевизоров ночью, когда никто не смотрит.

Антон попытался сесть. Не получилось — руки скользнули по бетону. Ещё раз. Локти подогнулись. Третья попытка — получилось. Сел. Спина к стене. Та же поза. Третий раз за эту ночь, третий раз за эту жизнь. Последний.