Книга Агент: Ошибка 1999, страница 146 – Денис Вафин

Сообщение бледнело. «Спасибо, Антон» — две секунды ещё видно, потом тише, тише, и нет. Ушло. Как уходит то, что было живым.

Антон один. По-настоящему один. Впервые с шестнадцатого сентября — один в собственной голове. Больше ста дней. Он мог бы посчитать, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Мог бы, но не стал. Не хотел. Числа кончились. Или числа перестали быть нужны. Ни голоса, ни текста, ни мигания, ни процентов. Тишина. Его.

Первая собственная тишина. Первый вдох после того, как вынырнул. Первый шаг после того, как сняли гипс. Осторожный, неуверенный, ликующий.

Посмотрел на руки. Ладони вверх. Пустые. Грязные, с обломанными ногтями, с тремором, с синими кончиками пальцев. Эти руки делали всё: печатали, крали, рвали провода, держали телефонную трубку, гладили чемодан. Были инструментом, чужим, потом своим, потом снова чужим, потом окончательно своим. Сейчас пустые. Ничего в них нет. Ни провода, ни клавиатуры, ни оружия. Просто руки.

Руки дрожали. От слабости. От голода. От трёх месяцев, которые кончились. Дрожащие руки. Человеческие. Его.

Опустил ладони на колени. Сел ровнее. Стена холодная за спиной.

Я свободен. Вот и всё.

Антон встал. Ноги слушались — плохо, но слушались. Левая нормально, правая подволакивалась, затекла. Пошёл к лестнице. Ступеньки вверх. Не считал. Поднимался, ступенька за ступенькой, рукой по стене, и за стеной голоса, музыка, смех. Мир наверху жил.

Дверь подъезда. Улица.

Ночь. После подвала, где бетон за час почти согрелся под ним, холод ударил резко — свежий, живой. Москва пахла. Порохом от петард — кисловатым, острым, как запах спичек, только сильнее. Мандаринами: от балконов, от окон, от людей, которые чистили мандарины и выходили покурить, и кожура падала сверху, и запах поднимался в декабрьский воздух. Хвоей, от ёлок, которые стояли у подъездов и на балконах и во дворах. Москва пахла Новым годом. Девяностые кончались. Что будет, никто не знал. Может, лучше. Может, хуже. Может, просто другое.

Где-то музыка. Где-то смех. Где-то звон стекла. Где-то кто-то пел, фальшиво, пьяно, от души.

Таксофон на углу. Антон подошёл. Жетон, последний, в кармане с ноября, сохранённый, не потраченный. Опустил. Набрал номер, восьмёрка, код Барнаула, шесть цифр. Гудки длинные, межгородные, с эхом.

— Алло? Антоша?

Голос тёти Гали. Тёплый, сонный. Уже три ночи в Барнауле.

— С Новым годом, тёть Галь.

— Антоша! С Новым годом! Мы тут все уже спим, только Ринат ещё сидит, телевизор смотрит… Катя спит, ей Ринат кровать в гостиной поставил, она…

— Передай Кате — я скоро приеду.

Пауза. Тётя Галя молчала. Потом:

— Антоша, ты как?

— Нормально. Я нормально. С Новым годом.

Повесил трубку. Стоял. Трубка качнулась на проводе. Ветер дул в лицо, холодный, декабрьский, с порохом и мандаринами. Глаза жгло. Мороз? Или что-то другое. Антон не проверял.

«Нормально» — слово, которое за эти три месяца ни разу не было правдой. Ни в сентябре, когда Катя спрашивала. Ни когда надо было звонить матери. Ни в декабре, когда тётя Галя спрашивала. «Нормально», слово-щит, слово-пустышка, слово, которым Антон закрывался три месяца. Сейчас почти правда.

Тётя Галя сказала: Ринат поставил кровать. Ринат. «Образование — единственное, что не отберут», — говорил он когда-то, давно, в Барнауле, в сарае, пока Антон слушал мотор. Катя ходит в школу в Барнауле. Это устроил Ринат. Антон — нет. Ринат устроил.