Книга Агент: Ошибка 1999, страница 18 – Денис Вафин

Остальное было до смешного обычным. Курсор мигал на вёрстке. Файл был на месте. Страница двадцать седьмая пустовала там, где у Михалыча всегда запаздывали рекламодатели. Компьютер привычно гудел, как все последние годы. Самый нормальный экран в самом ненормальном утре.

На столе стояла кружка с вчерашним кофе и плёнкой сверху. Клавиатура была тёплая от постоянных рук. Дешёвая, китайская, с буквой «Й», которая иногда заедала. Он никогда не считал себя быстрым наборщиком. Надёжным — да. На скорость — нет. Он был тем, кто чинит, а не тем, кто отбивает текст как машинистка.

Он почему-то подумал, что будет особенно смешно, если именно сейчас эта клятая «Й» залипнет посреди самого незаконного слова в его жизни.

Голова не болела. Это тоже был знак.

Антон нашёл нужный рекламный блок. Белое поле между скучной молодёжной программой и ещё более унылой торговлей.

Оригинальный файл для Михалыча лежал тут же, нетронутый, как и обещала штука. Вот это бесило отдельно: она всё выстроила аккуратно. Не ломай работу хозяину, просто сделай рядом вторую, плохую реальность.

— Курсор на месте.

Первое предложение появилось в прямоугольнике:

Граждане России, настало время взглянуть правде в глаза.

Он набрал. Медленно, как всегда, четырьмя-пятью пальцами. Потом второе. Следом третье. Обычная кислота про реформы, хаос, украденное будущее. Так писали сотни газет. Ничего уголовного. Пока.

Он печатал примерно сорок слов в минуту, если не торопили. Не слепым методом. Не особенно красиво. Достаточно, чтобы делать работу. Набор никогда не был его сильной стороной. Оттого происходящее казалось ещё подозрительнее: штука полезла туда, где он был слабее всего.

Любая оппозиционная газета девяносто девятого так умела: сначала тоска по обещаниям, потом слово «народ», потом лёгкий яд в сторону власти. Если бы всё ограничилось этим, можно было бы даже назвать это работой.

Четвёртое предложение было уже жёстче.

Пятое — хуже.

— Стой, — сказал Антон.

Прямоугольник замер.

— Это уже не «усиливает». Это меня под статью, а Михалыча — на серьёзный разговор. Ты понимаешь, что такое призыв?

Уточнение термина «призыв» запрашивается?

— Я понимаю. Это ты не понимаешь. У нас за такие бумажки не спорят — приходят.

Команда получена от Оператора.

Вариативность ограничена.

Риторика должна выйти за рамки допустимого.

— Для кого допустимого? Для вас там? Меня здесь сажать будут.

Он и статьи-то не помнил толком. Двести восемьдесят? Двести восемьдесят вторая? Какая разница. Он знал только простое правило девяносто девятого: некоторые бумажки лучше не печатать, если хочешь потом вернуться домой.

Оператор классифицирует риск как приемлемый.

— Оператор не сидит в подвале на Бауманской. Оператор не объясняет моей сестре, куда я делся.

Если дело пойдёт плохо, Михалыча сначала вызовут на разговор. Потом вспомнят, кто в ту ночь сидел за машиной. Потом всё это дойдёт до Кати — не через официальную бумагу, а через пустую квартиру и чужие голоса у двери.

— Оператор не может зайти со мной в камеру. Не может сидеть рядом в СИЗО и рассказывать, что риск был приемлемый.

Он сам удивился, что сказал это вслух так ровно. Обычно такие мысли живут где-то под грудной клеткой, вместе с мусором, и наружу не выходят. Но штука говорила о риске как о расходнике, и от этого хотелось отвечать грубо и точно.