Книга Агент: Ошибка 1999, страница 27 – Денис Вафин

Приехали.

— Стоп, — сказал он громко, не Агенту, а себе. — Надо остановить и переставить.

Это значило ещё минут пятнадцать возни. Время — восемь сорок две. Хватит.

Антон нажал стоп. Машина остыла за полминуты. К тому моменту в лоток уже успело выпасть семнадцать плакатов старой версии — с настоящим телефоном сапожника. Антон сложил их вдвое, сунул в нижний ящик — поверх сорока трёх радикальных листовок, тех, что поменьше. Теперь в ящике было шестьдесят листов улики.

Дальше всё пошло в знакомом темпе. Старую Михалычеву пластину он сунул в шкаф, под ветошь, к радикальной. Потом достал ещё одну чистую, включил старый осветитель, дал эмульсии полминуты, выставил новую экспозицию.

Через несколько минут ротапринт снова пошёл, уже с подменёнными номерами. Листы шуршали ровно, липкий валик тянул бумагу без сбоев. В рекламном блоке сидел новый телефон Аркадия В.

Антон вернулся к клавиатуре. Кровь на клавише «Р» уже засохла, тёмно-бурая, размазанная. Антон взял тряпку — ту, что пахла спиртом, — потёр. Кровь сошла за два движения.

Левая рука лежала на столе спокойно. Правая работала тряпкой. Обе руки — свои. Не как в трансе. Не как у пианиста. Просто руки человека, который всю ночь на ногах и всё ещё работает.

Антон стёр последнюю каплю крови. И вдруг — без причины, без повода — вспомнил мать. Мать, в их старой кухне в Чертаново, пьющую чай из той самой треснувшей кружки, которая теперь стояла у Антона на столе. Мать тогда была здорова, и Чертаново было их домом, и кружка была целая, и не было ни Агента, ни типографии, ни Михалыча. Антон пять лет назад сидел напротив матери, и они спорили про вуз. Мать говорила, что надо доучиться, потому что жизнь длинная. Антон отвечал, что жизнь короткая и за неё надо успеть заработать. Антон выиграл тот спор, потому что у него уже была работа, а у вуза — нет.

Сейчас, через пять лет, он сидел в подвале с шестьюдесятью листами улики в нижнем ящике, и ему хотелось сказать матери, что она была права. Жизнь длинная. И в неё помещается всё — и работа, и пять лет, и подвал, и эта штука в голове, и спор, который выигрывает не тот, кто прав, а тот, у кого больше времени.

Антон тряхнул головой. Вспышка ушла так же, как пришла. Но за ней пришла другая — Катя в Чертаново, прижавшая трубку к уху в шесть утра, и его молчание на том конце провода, и её «ты как-то странно звучишь». Катя, которая в шестнадцать лет уже не спрашивает, где Антон по ночам, и сама пылесосит квартиру, когда квартира ей слишком пустая. Катя, которой он в то утро позвонил — и ничего не рассказал. Катя, которая всё равно что-то поняла и не спросила, и от этого «не спросила» теперь было больнее, чем если бы спросила.

Антон закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Вспышка ушла. Голова была тяжёлая.

Он понял: адреналин всё-таки начал сходить. Не плавно, как обещал Агент, — резко. В висках застучало по-другому, чем минуту назад. Не больно, но настойчиво. Руки, которые только что были спокойны, опять начали мелко подрагивать. Антон сжал кулаки, разжал. Дрожь не ушла.

Час. Может полтора. Потом будет хуже. Антон знал по опыту обычной фидошной жизни, что бывает после бессонной ночи — все эти многочасовые ночные соединения с битыми архивами, срочные правки за полчаса до сдачи, пятые чашки растворимого кофе в шесть утра. Ничего нового. Только сейчас к этому добавилось что-то ещё, чему не было названия в обычной жизни Антона.