Книга Возвращение Синей Бороды, страница 77 – Виктор Пелевин

Когда помянутый Жиль де Рэ находил либо видел двух мальчиков или девочек, братьев или сестер, или иным образом родственных, если один из них не был ему по душе и он желал распутства свои учинять и развратничать лишь с другим, то дабы тот, кто ему не понравился, не смог никому рассказать, что другой был схвачен, помянутый Жиль, обвиняемый, похищал, сам или силою слуг своих, обоих и учинял омерзительные развратные оргии с тем, кто ему нравился, а затем резал горло или повелевал зарезать и одного, и другого.

Показания другого свидетеля:

Далее, он сказал, что если двое детей были братьями и их приводили вдвоем, то он (Жиль де Рэ) обладал лишь одним, держа, однако, в замке обоих, дабы второй не раскрыл никому участи брата своего, и их предавали смерти совместно.

Голгофский, как мы уже говорили, не помнит за собой таких зверств. Зато он припоминает одно место из «Жизнеописания Двенадцати Цезарей», где Светоний рассказывает о нравах Тиберия^[26]:

Говорят, что однажды, во время жертвоприношения, он так распалился на прелесть мальчика, несшего кадильницу, что не смог удержаться, и тотчас по совершении обряда отвел его в сторону и растлил его, а заодно с ним также и его брата, флейтиста; потом он приказал им обоим перебить голени за то, что они попрекали друг друга этим бесчестьем…

Историки, конечно, могут преувеличивать императорский пыл, но в сухом остатке один страшный паттерн – глумление над малолетними братьями с их последующим убийством. Объяснять такое сходство можно по-разному. Простейшее предположение в том, что Жиль де Рэ был прежде Тиберием…

Но Голгофский не склонен к таким допущениям.

Для нашего автора это классический случай морфического резонанса – преступление повторяется в той же форме, в какой было совершено на тысячу с лишним лет раньше просто по той причине, что его схема, так сказать, уже зафиксирована в квантовом вакууме… Эхо, просто эхо.

Но здесь у Голгофского впервые мелькает и другая догадка. Может быть, мы наблюдаем один и тот же почерк, потому что оставила его одна и та же рука (вернее, когтистая лапа)? Злодеяния настолько мерзки и страшны, что сначала Голгофский даже не думает о людях. А что, если в тело Тиберия и Жиля де Рэ входили одни и те же злые духи? Или какие-то сущности?

Зафиксировав эту мысль, Голгофский продолжает изучение привычек Тиберия – пока что без всякой связи с историей французского маршала.

Коротко перескажем эту часть текста.

Голгофский приводит латинскую цитату из Светония – то место из описания услуг в зоне «бассейн» на капрейской Villa Jovis, которое при переводе жизнеописаний часто опускают. Опустим его и мы. Скажем только, что речь там идет о младенцах, отнятых от материнской груди.

Это же подтвеждает и Кассий Дион.

Тацит выражается мягче:

«…pueri impuberes… ad luxuriam instructi» – «мальчики до пубертата, обученные разврату».

Для нас, разумеется, этот «папа и мама в одном флаконе» – чудовище и преступник. Но с точки зрения римской половой морали единственным ограничением для принцепса было сохранение его активно-доминантной роли, обязательной даже на отдыхе (иначе поправит Преторий).

Из этого античного праха, прозревает наш автор, и растет анекдот про входящего в хату зэка, который объявляет себя новой мамой, но уточняет, что сиська у него одна, так что арестантам следует записаться в очередь. Это тоже своего рода морфорезонанс: так реверберирует инфернальное эхо минувшего, проникая в солнечный Факаполдень XXI века.