Книга Останусь пеплом на губах..., страница 13 – Анель Ромазова

Хочу орать. Хочу биться в истерике, хватая любые предметы, что попадутся под руку, и швырять, не жалея порванных сухожилий в Проскурина. Лишь бы он не приближался и не смел меня трогать. Не смел касаться склизкими щупальцами. Но этот синекольчатый осьминог уже отравил меня своим тетродотоксином. Парализовал дыхание, ноги и руки сковал параличом. Сердце, подлетев к горлу, там, и застывает. Ни упав, ни вздрагивая.

— У вас всё хорошо? — с пренебрежением обращается к охраннику.

— Да, Мирон Алексеевич, у нас всё готово, — информирует беспристрастно.

— Она тебе нравится, Дава? — подвох в вопросе с лёгкостью считывается. Горючая злоба выжигает мои вены, но я не поддаюсь всплеску. Уповаю на милость богов, покинувших и меня, и эту грешную землю.

— Нет, Мирон Алексеевич. На ваших кукол я не засматриваюсь. С ними позволено развлекаться только вам.

— Молодец, Давлат. Разрешаю поприсутствовать, а то моя гостья любит подкидывать сюрпризы. Заметишь что-то подозрительное, без промедления стреляй в её восхитительную головку.

— Хорошо.

Проскурин крадётся ко мне, с громким шорохом растирая ладони в предвкушении. Похотью от него смердит.

— Карина, Карина, Карина…Карина Мятеж. Я хочу максимально расслабиться и не думать, в какой момент ты воткнёшь острый предмет мне в глотку. Чем же тебе Герман не угодил? Ты всадила ему в грудь ножницы. За что? Насколько я помню, он был обходительным и не увлекался ничем плохим. На аукционах я его не видел. Подстилка за всё время у него была одна. Твоя мать, если не ошибаюсь. За что ты с ним так? Приревновала к трупу? — рассуждает риторически о том, о чём он понятия не имеет.

Я не убивала Стоцкого и не марала руки в его крови. Про ревность даже смешно слушать. Я ненавидела всей душой его и свою, почившую насильственной смертью, мать.

Осуждайте кто угодно, но я не изменю своего мнения, что оба они заслуженно обгорают в одном адском котле.

Стискиваю узкий конец веретена, мечтая оглушить им зарвавшегося Мирона и припустить, сверкая пятками из душной атмосферы, но по большому счёту, обманываюсь пустыми фантазиями.

Дава неустанно следит за моими движениями, чтобы мудак мог свободно кайфовать.

Буквально на секунду виснет гробовая тишина. Из звуков в ней только моё дыхание и громыхающий пульс. Возобновляю пение, продолжаю спектакль, чтобы не дать подсказку, что от страха схожу с ума.

Проскурин стоит за моей спиной пока, не трогая и в полуметре. А вот когда он подцепляет прядь волос и пропускает между пальцами, меня встряхивает будто на глубокой яме, посреди ровной трассы. Слишком живо представляю, как пробив лобовое, вылетаю на асфальт и разбиваюсь в кровь. Сознание покачивается, но я остаюсь на своём месте.

— Я заплатил за тебя два миллиарда Лавицкому. Он не уступал, но я не торговался, потому что ты роскошная и стоишь этих денег, — начинает издалека, словно донося маленькой девочке и уговаривая её взять конфетку из рук незнакомого дяди.

— Мне нужно за это поблагодарить? — искренне надеюсь, что мой тон не содержит язвительности, а полон подобострастия, которого в помине нет.

Есть тошнота. Кислый привкус на языке и омерзение, что приходится держать марку послушной игрушки, а не рвать ногтями его холеную рожу.

— Оставь себе благодарность, что нужно, я, итак, возьму, — лениво и вязко отзывается.