Книга Останусь пеплом на губах..., страница 16 – Анель Ромазова

Кому придёт конец — это мы ещё посмотрим. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

Сердце испуганно трепещет, теряя все ориентиры стабильности. Пульс косит на убыль. Дрожу совсем не от холода. Меня подколачивает мыслями, что игра ва-банк окажется фатальным выбросом смелости.

Пуля летит малое количество секунд. У меня есть миг, но не воспользоваться им было бы глупо.

— Некоторые мужчины прикрывают насилием собственную несостоятельность, — ни грамма ехидства не вкладываю, высказываясь с удручающим сочувствием к вероятному половому бессилию Проскурина. Читая между строк его угрозы, он мог трахнуть меня, но устраивает тщеславные никчёмные ритуалы, это должно о чём-то говорить. Возможно, я ошибаюсь.

— Заткнись! — рявкает Мирон, ломая голос на высокой ноте, — Ты пока дышишь, потому что я позволяю!

Устрашающие ожидания сгинули, пришло нездоровое смирение перед неизбежностью.

Подхожу к, застывшему каменным столбом, охраннику. Его предупреждение не помогло, потому что было пустышкой и заставило бродить среди призрачных надежд.

Я научена опытом с Германом. Научена тому, что держать когти наготове никогда не помешает.

— Твой цепной пёс с пистолетом меня пугает намного больше. Его я боюсь, а тебя нет, — дико боязно, что устроенный мной фарс рассыпется, не возымев эффекта.

Мне нужно устранить, хотя бы одного. Мирона не обманешь, но попытаться можно. Собственно, ничего иного мне не остаётся. Плеть оставляет мне мало шансов. Нужно избирательно подходить и вымерять каждую букву.

— Выйди, Дава! — кому как, но мне слышится лязг. Словно незримые наручники падают с моих запястий. Крохотный шажок сделан.

— Мирон Алексеевич, я бы не…

— Выйди! Выйди! Вон пошёл! — ревёт Проскурин, брызгая бешеной слюной.

Сумбурно пропускаю дыхание внутрь. Как через пористую плёнку и взахлёб. Пальцы рук до ломоты сводит тягучими минутами, пока за Давлатом закрывается дверь. Заметавшись, не успеваю ничего взять и обороняться.

Мирон слишком быстро возникает в пределах досягаемости. Почти молниеносно хлещет наотмашь по лицу, разбивая мне губы в кровь. Кислый металлический привкус попадает на рецепторы, явно доказывая, что мой инстинкт самосохранения отключился.

Следующим актом идёт принижение. Намотав косу на кулак, ублюдок валит меня на четвереньки, едва не снимая скальп, тащит к напольному зеркалу.

Прикрываюсь, режа осколками кисти и руки до локтя, но хотя бы лицо остаётся целым. Уже после осознаю, что зеркало было разбито моей головой.

Падаю на пол, накалывая беззащитное тело на куски зеркала. Они под кожу лезут. Везде кровь. Перед глазами. В глазах. На лакированной обуви Проскурина остаются алые разводы, когда мыски его ботинок врезаются мне в живот. Физической боли немерено. Я невольно скулю, как повреждённое агонией животное.

— Сука, блядь, ехидная. Ты этого хотела, — выкрикивает, нанося беспощадные удары.

Порывается расцепить мои пальцы, намертво прижатые к вискам. Локтями защищаю грудную клетку от переломов. Полубезумная муть, как анестетик внутривенно.

Потерявшись в болевых приливах, перестаю что-то чувствовать, а вскоре и прекращаю шевелиться. Как будто в коконе, после посыпавшегося града ушибов.

Нервные окончания не реагируют. Их даже не жжёт.

Просто ничего. Одеревенение. Оцепенение. Нестерпимая сухость во рту. Язык липнет к небу. Сердце, закатившись в пульсирующую пустоту, вообще, не подает признаков своего существования.