Книга Останусь пеплом на губах..., страница 15 – Анель Ромазова

— Сука! Я бы тебя порвал прямо сейчас, но в таком случае ты быстро придёшь в негодность. Мало в этом удовольствия. Слишком мало, — гримасничает, катая язык под щекой, — Дава, сними-ка мне кошку девятихвостку, — поддевая охранника просьбой, указывает в две плети на стене.

Чёрная кожа с размноженными хвостами и железной рукоятью. Другая в красно — золотом плетении. Обе нагоняют своим видом жути.

Быть избитой кнутами прямо здесь — пугает и обескураживает. Я полагала потянуть время, но внутренне чутьё шепчет: Проскурин пока что разогревается и не дошёл до кондиции — вырывать куски моей плоти металлическими крючками на концах изуверского приспособления.

Он укладывает ободок мне на голову, тщательно подбирая разбросанные по плечам волосы. Умелыми и уверенными движениями заплетает в косу, вправляя белые ленты между прядями. У Мирона две дочери десяти и тринадцати лет. Отвратно думать, что эти руки касались детских головок после того, как…

Мрак ведь.

Вести себя так. Творить такое, потом приходить в дом к своим детям как ни в чём не бывало. Оставить за порогом чёрную часть души, чтобы потом снова её натянуть и окунуться в безобразную личину ночи.

— Какую из них подать? Мягкую кожу или перейдёте сразу… — спрашивает Давлат. Проскурин его перебивает.

— Каро у нас девочка опытная. Снимай чёрную, Дава, — затягивает на косе узел и перебрасывает слева, одновременно расстёгивая на мне платье и обнажая верх.

Пробую выстоять на ошмётках рационализма. Мозг уже перестаёт воспринимать действительность, как действительность, подталкивая к тому, что вижу дурной сон. Сто́ит поднять тяжёлые веки и всё это исчезнет.

Я не связана по рукам и ногам, но выхода нет. Пока их двое, а я одна. Охранник вооружён и подкован в стрельбе. Я замечаю на предплечье татуировку. Очень похожую на те, которыми украшают себя бывшие военные из весьма серьёзных подразделений. Знак определённого мастерства и качества, но носитель продал и себя, и честь, подавшись в подручные ужасному чудовищу.

Легче было воображать, что бутафория на стене не причинит вреда. Её используют для запугивания, но не для кромсания тел в кровавую массу.

Выдыхаю постепенно, придерживая платье на груди, как защиту от паучьего взгляда Проскурина, но он увлечён, рассматривая мою уязвимую спину. Лопатки обдаёт морозным холодом.

Пальцы его сухие и шершавые очерчивают позвоночник. Напряжение трещит, как будто между костей втыкают острые спицы. При этом, я умудряюсь, сохранять нейтралитет.

— Поднимись, — командует, но не дожидаясь действий, дёргает под локоть, поднимая меня на ноги, — И прекрати строить из себя обиженную фиалку. Тебе не впервой предлагать себя. Показывай сиськи, шлюшка. Мы ведь для этого собрались. Оценить твои прелести, — наращивает громкость, после расходится лающим смехом.

Чего он от меня ожидает? Что стану дефилировать топлес перед ним и угрюмым громилой.

Фантастическая мразь.

Стерпев и этот выпад, стискиваю ткань на груди. Комкаю её как оберег и не желаю расставаться. Просто решаю для себя. Раз уж мне уготована смерть, то пусть с достоинством.

Попробует раздеть — вцеплюсь ему зубами в глотку. Определённый риск, но без него мне уже ничего не светит. Меня НЕ ВЫПУСТЯТ на свободу. Это предрешено заранее больными мозгами ублюдка.