Книга Останусь пеплом на губах..., страница 17 – Анель Ромазова

Вопли Проскурина и мат, доносится отдалённо. Я не разбираю грязь, которая из него льется.

Лежу и не встряхиваюсь, получая хлопки по лицу.

— Вставай, дрянь. Поднимайся и иди в ванну, так легко ты не отделаешься. Ты думаешь, уже видела ад. Ад я тебе устрою совсем скоро, — с тяжёлой отдышкой, едва ли не истерично, надеется до меня достучаться и запугать ещё больше.

Он очень сильно ошибается. В аду я чувствую себя как дома.

Минуты ожидания каторги становятся как те, которые находятся на часах в механизме на поясах смертников, напичканных взрывчаткой. Я всю себя ощущаю, будто набитой по самое горло тротилом и выжидаю в мучениях, когда же он рванёт.

Сапёр из меня не ахти какой. Я вроде тех дальтоников не различаю красный и зелёный цвета, а потому перерезать нужный провод и обезвредить обстановку видится чем-то несбыточным и фантазийным.

Я ошибусь. Уже ошиблась и совершила глупость, ступив не на ту тропу. Мотнуло на вираже и вынесло в глубокую колею. В ней топь и грязи по колено. Засасывает, как в болото.

Я не понимаю, что мне дальше делать.

Куда бежать?

Как выкарабкиваться, когда всё тело пропускает струи нефильтрованной болезненной ломки. Я избита так, что на мне места живого нет.

Кости вроде не сломаны. Шевелюсь со скрипом. Дышу словно под стеклом, и кислород стремительно заканчивается. Реже стараюсь вдыхать, не напрягая мышцы пресса.

Проскурин закинул меня в просторную ванну. Молча, с пренебрежением, наградив парой реплик, но нет в них разрушительного свойства.

Сокрушающий эффект несут мои же мысли. Мне не дано покинуть ловушку. Я не увижу свою доченьку. Не найду Ваньку.

Они потеряны для меня, но страшит не это. Страшит другое: кроме меня нет никого, кто бы о них позаботился. Разит критическим припадком ужаса.

Стены в комнате обложены чёрным мрамором с серыми прожилками.

Усугубляют впечатление, что нахожусь в крематории, полыхаю в огне до тех пор, пока не превращаюсь в пепел.

Но мне нельзя сдаваться. Нельзя раскисать и проявлять слабость.

За дверью слышен скрип подошв, после раздаётся сухой кашель, но звук удаляется по мере того, как Проскурин уходит в соседнюю комнату.

Сторожить меня, по сути, незачем. На окнах решётки и ручки с замком. Спальни заперты. Закуток, где находится уборная — глухой тупик. Выход из него в одном направлении, через гостиную, где меня поджидает, разверзнув свою огненную пасть, сама беспросветная бездна отчаяния.

Превозмогая собственное тело, скрученное цепями жутких спазмов, разящих приливами острых конвульсий внутренности, встаю на ноги. Желудок в комок. Калёные копья по всем болевым точкам и нервным узлам.

Слишком остро.

За гранью того, что возможно терпеть простому смертному, не обладающему даром к мгновенной регенерации. Клетки валом рвутся. Лопаются, обдавая жгучими кровавыми брызгами. Я истекаю внутри алым сиропом. Его предварительно вскипятили, поэтому надо понимать, что ошпаривает до тошноты.

Надежда умирает последней, ведь так?

Шутка не более.

Моя надежда отпускает руку и говорит: прощай. На чистом энтузиазме и веря в себя, крохотными шагами, подхожу к раковине. Пальцы трясутся. На лбу выступает холодная испарина.

Открываю шкафчик. Ищу блистеры обезболивающих. На крайний случай сойдёт аспирин, но лучше анальгетик или спазмолитик.