Книга Мои дорогие привидения, страница 48 – Алексей Котейко

— Ты что, сонный, что ли? Сказано: проверяющего. Мужиков в барак, нечего им зря под дождём мокнуть. Да смотри, не вздумай мне на довольствие сэкономить! – пригрозил он. – Снабжать, как и в рабочие дни.

— А когда ждём-то, ваше благородие? – в выпученных глазах Матвеева прямо-таки читались быстро вырастающие цифры его личного ущерба.

— Когда надо – тогда и ждём! – рявкнул инженер. Десятник испуганно вздрогнул и, поклонившись, выскочил вон.

— Разрешите идти, ваше благородие? – Федя снова прищёлкнул каблуками.

— Идите, – кисло махнул рукой Комаров, уже погружённый в свои мысли и забывший про казус с лошадью.

— Да-с, промашка, – отметил Баюн, когда они шагали по дороге обратно к туалетной тропинке.

— Я себе эту сцену не так представлял, – обиделся Фёдор.

— А как? – с любопытством спросила Настя.

— Специальный посыльный доставляет срочный правительственный приказ. Не «посыльный в пути», а уже на месте. Откуда же мне было знать, что он вдруг лошадью заинтересуется. Зануда. «А если б уронили!» Курьер что, не человек, что ли? Не имеет права отойти на минутку?

— Не кипятись, Фёдор Васильевич, – примирительно заговорил Котофей.

— Вот честное слово, если бы не рабочие! Только ради них. Он же свою стройку, наверное, в ежовых рукавицах держит?

— В самых расколючих, – подтвердил Баюн.

— Сволочь.

— Спешишь ты с выводами, – вздохнул кот. – Эта вот «сволочь», как вы изволили выразиться, господин сочинитель, после случившегося с мостом переживал страшно. Спустя пять лет умер от сердечного приступа – извёл себя в конец.

Федя прикусил нижнюю губу и замолчал.

* * *

Писатель сидел за столом и размышлял. Прошло два дня с тех пор, как он побывал в XIX веке и – по словам Баюна, вполне успешно – спас строителей железнодорожного моста. Ехать осматривать сам мост было бессмысленно: в войну переправу разбомбили, так что возведённая взамен была уже современной. Впрочем, Феде и не особенно хотелось, тем более что его новые знакомые, кажется, вошли во вкус, и свободного времени было всё меньше.

Позавчера они побывали уже в двух местах. Сначала в Дубовеже образца 1946 года, а потом, к удивлению писателя, в окрестностях Луговца зимой 1812 года. Никаких наполеоновских войск здесь, разумеется, и близко не наблюдалось (писатель вообще подумал поначалу, что идея отправиться туда – всего лишь шутка Котофея). Зато наблюдалась разбойничья шайка, на которую парню и пришлось выводить отряд, составленный из сотрудников полиции и солдат Дубовежской служащей инвалидной команды. В город, где на окраине в каком-то сарае проявился в этот раз временной переход, парень вернулся только к утру, изрядно замёрзший и совершенно разбитый от усталости.

Вчера перемещений было четыре, и писатель изрядно устал, прыгая из эпохи в эпоху. Неуверенность в собственных силах и в способности точно представить то, что требуется, под конец настолько возросла, что перед финальным заходом Фёдор несколько минут бился с упорно не желавшим поворачиваться ключом. И даже всерьёз заподозрил, что не сможет вернуть всех обратно. «Всех», поскольку и кот, и кикимора продолжали сопровождать его в каждой «спасательной миссии», как называл эти вылазки писатель.

В четвёртой экспедиции парень спас на вокзале девочку, которой предстояло погибнуть под колёсами поезда. Задача предстояла непростая: ребёнка они увидели почти сразу, но девочка, игравшая на платформе, постоянно перемещалась. Так что и Фёдору приходилось безостановочно шнырять туда-сюда среди отбывающих и пребывающих пассажиров. К несчастью писателя, Дубовежская станция в середине 1960-х годов вовсе не было малолюдной и тихой, здесь останавливалась масса проходящих электричек, и вдобавок то и дело проходили грузовые составы.