Книга Сказки старых переулков, страница 117 – Алексей Котейко

Голос Фёдора Максимовича сливался с сонным гудением шмелей, растекался в разогретом, тягучем от жары летнем воздухе. Удалялся, превращаясь то ли в странный распев, то ли в отдающиеся в ушах беспокойные удары сердца.

* * *

Темнота была промозглой, сырой, насыщенной запахом земли, плесени и крови. Где-то далеко зашаркали по истёртым камням шаги нескольких пар ног, в конце низкого сводчатого коридора блеснуло раз, другой, и вот уже потянуло смолой и гарью от коптящих факелов, которые несли боярские слуги. Сам боярин – тщедушный, плюгавый человечек с жидкой бородёнкой – быстрым шагом вошёл в подземный зал, служивший пыточной, и остановился перед мужчиной, подвешенным за запястья к крюку в потолке так, чтобы допрашиваемый мог стоять только на пальцах ног.

— Что, Тимошка, удобно тебе?

Пленник, крепкий и грузный, волосатый, словно медведь, с трудом раскрыл глаза в запёкшейся корке и покосился на спрашивавшего. Даже в пляшущем свете факелов были заметны глубокие, ещё свежие царапины на щеке боярина, будто его в ярости порвала рысь. Подвешенному показалось, что и в бороде у стоящего перед ним человечка не хватает изрядного клока волос.

— Ну, молчи, молчи, – прошипел плюгавый, и резко бросил слугам. – Веди!

Где-то в дальнем конце коридора завозились, по полу что-то волокли. Двое подручных ката втащили в пыточную человеческое тело, безвольно обвисшее у них на руках. Брошенное, оно осталось лежать неподвижно. Сердце у медведя ёкнуло и на мгновение замерло, чтобы потом заколотиться быстро-быстро.

— Марья… – выдохнул он.

Боярин едва ли расслышал сказанное, но злобная усмешка скривила его рот. Выхватив у одного из слуг факел, он сунул его почти в лицо девушке, будто желая прижечь её. Она не двинулась, но от яркого пламени глаза непроизвольно дрогнули, а сердце медведя снова ёкнуло и замерло. Теперь он и сам не мог бы сказать, что было бы лучше – видеть её уже мёртвой, или знать, что она ещё жива.

— Что, стервь, не захотела своею волей на боярскую перину? – воевода размахнулся и носком сапога ударил девушку в живот. Скуля, она свернулась калачиком. В пляшущих отблесках пламени на мгновение мелькнули почерневшие от синяков и ссадин руки, которыми пленница пыталась закрыть голову.

— Ну а тебе… – боярин снова подошёл к мужчине и некоторое время постоял перед ним, заглядывая в глаза – то ли размышляя, то ли просто наслаждаясь собственным всевластьем. – Ты у нас, Тимошка, богатырём слыл, вот силушку и покажешь. Копайте! – бросил он через плечо слугам.

Несколько пар рук покорно взялись за инструмент, и в центре зала стала быстро расширяться широкая яма. Тимофей прикрыл глаза, но изредка до него всё же долетал тихий, словно последний вздох, девичий всхлип, и тогда сердце снова проваливалось, останавливалось, чтобы тут же бешено ускориться. По истерзанному пытками телу время от времени пробегала судорога, но крюк был надёжным, а кандалы на запястьях и щиколотках – крепкими.

Кажется, он несколько раз терял сознание, и прошло немало времени, прежде чем боярский голос равнодушно бросил: «Хватит». Мужчина открыл глаза, непонимающе уставившись на гору земли, которая выросла у противоположной стены пыточной: вырытая яма была глубиной не менее четырёх аршин – слишком много для простой могилы. Воевода махнул рукой и двое слуг, подхватив Марью с пола, потащили ее к краю тёмной бездны. От ужаса у Тимофея пересохло во рту, но боярин вдруг приказал: