Книга Сказки старых переулков, страница 60 – Алексей Котейко

Молодой человек разочарованно откинулся на спинку стула. Затем задумчиво поглядел на мужчину.

— Подождите… Вы сказали «книжный» – значит, есть и другие?

— Конечно. Есть призраки кухни и камина, детских игрушек и автомобилей, старых кресел и настольных ламп. Чего угодно. Это своего рода сгусток энергии, воспоминание, сильная эмоция, пережитая каким-то человеком – сейчас или века тому назад. Правда, с сожалением должен уточнить, что призраки не живут больше пяти-шести столетий. Во всяком случае, я не видел ни одного старше этого возраста, ни у себя в коллекции, ни у кого-то из Общества. Даже янтарь не может продлить их срок.

— Эмоции могут быть положительными, или…

— Или, – лицо мужчины погрустнело. – Бывают призраки трагедий. Страх, тоска, печаль – это тоже эмоции. Как и любовь, – последнее слово он произнёс очень тихо, чуть ли не шёпотом.

— Они остаются только после того, как человек умрёт?

— Вовсе нет. По наблюдениям Общества, призраки появляются примерно в течение тридцати-пятидесяти лет после того, как была пережита какая-то эмоция. Чем сильнее чувства, тем раньше возникает призрак – так что человек вполне может быть жив. Некоторые из членов Общества даже возвращаются на прежние, памятные им места, чтобы поискать собственных призраков. Но таких очень мало. Это чудаки из чудаков, возможно даже, немного сумасшедшие.

— Почему?

— А можно ли остаться полностью вменяемым, пережив разговор с самим собой и уговаривая себя забраться в камушек? Или увидев мир своими глазами, но тридцать, сорок, пятьдесят лет тому назад? Я бы не стал с уверенностью утверждать, что после такого разум пребывает в полном порядке, и уж тем более покое.

Парень смущённо отвёл взгляд.

— Ну, если эмоции приятные…

— Поверьте, – глаза его собеседника словно затеплились каким-то внутренним загадочным светом, отражая огни люстры, – даже самые лучшие дни нашей жизни порой лучше оставить только воспоминаниями в сердце, но не в камне. А то и не вспоминать вовсе.

Улицу уже накрыл сырой осенний вечер, и листья на дорожках сквера печально замерли, оставленные улетевшим ветром. Бродячая собака отправилась куда-то на поиски ужина – вполне возможно, что повар отеля втихаря скармливал ей сейчас бульонную косточку у дверей кухни – а молодой человек всё ещё сидел за столиком ресторана, задумчиво внося какие-то правки в текст записанного интервью. Наконец, он, вздохнув, захлопнул потрёпанный блокнот и сделал глоток кофе из остывшей чашки.

— Мне в жизни никто не поверит, – пробормотал он себе под нос. – Даже для такого издания, как наше, это несусветная выдумка.

Взгляд его привлекла скомканная салфетка рядом с пустой чашкой от мятного чая, оставленной собеседником. Рядом с салфеткой, наполовину скрытая им, лежала коробочка в фиолетовом бархате – видимо, одна из тех, которые коллекционер привидений демонстрировал во время их разговора, и которые категорически отказался показать даже перед редакционным фотографом (впрочем, сниматься лично он тоже отказался). Нетерпеливо протянув руку, молодой человек открыл коробочку и вытряхнул на ладонь чёрный янтарь в серебряной оправе.

— Да быть не может… – задыхаясь от волнения, парень быстро поднёс камень к глазам.

Замелькали образы летнего дня, парка, плывущих в знойном мареве улиц, белых дамских зонтиков и светлых широкополых мужских шляп, столиков под отдельными тентами на террасе кафе. Скользнуло куда-то вбок и исчезло плотное веснушчатое лицо юноши, улыбающегося во весь рот, и вдруг, словно в сфокусировавшейся картинке, остановился образ сидящей за столиком девушки: шатенки лет двадцати, со слегка миндалевидным разрезом каре-зелёных глаз, говорящим о малой толике восточной крови. Тонкий нос, мягкая линия губ с ямочками в уголках рта – губы были поджаты, лоб чуть наморщен в задумчивости. Девушка постукивала аккуратно накрашенными ноготками по ножке стеклянного бокала с лимонадом и рассеянно поглядывала по сторонам.