Книга Ночной абонемент для бандита, страница 127 – Любовь Попова

Я вскрикиваю от резкого холода, но следом приходит жар. Его язык действует неистово, жадно, словно он намерен выпить этот «бокал» до последней капли. Тело наполняется истомой, наслаждение внутри закручивается в цунами.

— Да… да, вот так! — я вцепляюсь в его короткие волосы, выгибая бедра. Разрядка накрывает в тот момент, когда он входит в меня — одним мощным толчком. Я сжимаю его тугим кольцом, пульсируя, высасывая из него силы.

— Олька… какая ты узкая… Да, высасывай меня до дна…

* * *

Утро встречает нас тяжелой головой и липкой кожей. — Оль, от тебя воняет, — ворчит Рустам, разлепив глаза.

— На себя посмотри, педант… Слезь с меня, задушишь.

Он не слушает. Сгребает меня в охапку и несет в душ. Судя по тому, как настойчиво его плоть упирается мне в бедро, мыться мы будем долго.

Позже, на кухне, под хруст тостов, я решаюсь спросить:

— Опять уедешь?

— Нет. Сегодня я в твоем полном распоряжении.

— Ну, не будем же мы весь день валяться в постели?

— Боже, сколько возмущения! — хохочет он. — Нет ничего плохого в праздном безделье, прерываемом сексом.

Я замираю с куском хлеба в руке.

— А завтра? А послезавтра? Какие у тебя планы на меня, Рустам? Держать здесь, пока не сотрешь меня в кровь? Пока я не начну валяться в ногах, готовая на любую прихоть? Ты ошибся. Правда о моих родственниках не изменила мой характер.

Он перестает смеяться. Смотрит на меня долго, серьезно.

— Знаю. Вариантов у нас два, Оль. Еще сутки трахаемся и разбегаемся, как я и планировал. Либо прямо сейчас уезжаем отсюда как пара. Ты же приняла меня? Мое несовершенство… Будем вместе. Я всё для тебя сделаю.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается.

— Я предпочту остаться уроком о женском вероломстве.

Самое паршивое — это давить в себе зверя, когда он уже хрустит твоими же ребрами, просясь наружу. Порыв один: вмазать. Выбить эту гребаную надменность из её глаз. Прямо сейчас. Оля смотрит на меня так, будто я не жизнь ей предложил, а заставил голыми руками рыть собственную могилу для разлагающегося трупа.

А ведь я, придурок, сам себе обозначил срок — неделю.

Думал, справлюсь.

Но повелся, как пацан: на её неожиданную откровенность в постели, на эту редкую, почти прозрачную улыбку, на то, как она, казалось, приняла все грехи своей семьи. Я ждал «да, я буду с тобой до гроба», а получил плевок прямо в душу.

— Не устраиваю, значит?

— А тебя это волнует? — она вскидывает подбородок. — Ты сам учил меня заявлять о желаниях прямо. Трахаться с тобой я, может, и хочу, Рустам. Но это никак не вяжется с семейными обедами. Ты представляешь, как я приведу тебя к матери и расскажу «чудесную» историю нашего знакомства? Как ты шантажировал меня, насиловал, угрожал, как похитил? Это ведь так романтично.

— Твои близкие тоже не сахар, напомню тебе, — цежу я, сжимая кулаки до белых костяшек.

— Их грехи — это только их дело. Их обман не причинял мне физической боли, а ты делаешь это регулярно. Для тебя причинять боль — профессия, и ты, я уверена, далеко пойдешь. Но без меня. Я буду только тормозом, — она набирает в грудь воздуха и вдруг усмехается. Почти цинично. — А может, это тебе и нужно? Потерял свой моральный ориентир и пытаешься найти его во мне? Знаешь, как хулиган цепляется за хорошую девочку, чтобы доказать самому себе, что он еще не окончательно превратился в дерьмо.