Книга Соткана солью, страница 100 – Полина Раевская

Кончики туфель касаются асфальта, но я не чувствую опоры под дрожащими ногами, теряюсь за глубокими поцелуями, напористыми толчками языка и бесцеремонно-скользящими по моему телу горячими ладонями. Мне так хорошо…

Так невыносимо, до дрожи хорошо, что я бы не останавливалась, но проклятого воздуха не хватает, и постепенно поцелуй из остервенело-неистового становится тягуче-медленным, прерывистым.

Богдан скользит губами по шее, проходится по ней широким мазком языка, вызывая у меня мурашки, и мычит от удовольствия, бесстыдно потираясь эрекцией о мой живот и тиская меня за задницу.

— Соскучилась по своему щеночку, Капустка? – по-тигриному бархатисто урчит он, не сводя с меня дразнящего, заволоченного туманом вожделения взглядом. Я хмыкаю, не видя смысла что-либо отвечать. Это “своему” растекается теплым, мягким елеем внутри. Необъяснимо приятным и вместе с тем явно ничего не значащим.

Наверное, другая женщина как-то поддержала бы атмосферу, пококетничала бы, но я слишком смущена и… я – это я: зажатая, закомплексованная зубочистка.

Честно, мне до сих пор не верится что так вообще бывает. Что страсть может быть настолько сильной, что в самом деле затыкает голос разума и превращает человека в нечто настолько нуждающееся, бесстыжее, ведомое одними инстинктами. Даже сейчас до конца не осознаю реальность и чисто на автомате спрашиваю:

— Что мы тут делаем?

Богдан усмехается, прекрасно поняв мой маневр, но ничего не говорит. Просто протягивает руку и ведет меня на взлетную площадку со словами “обретать свободу”. Я вздергиваю бровь, а потом вижу вертолет и пилота, и мне тут же хочется отстегнуть насмешливую ремарку о клише, но пилот вдруг представляется профессиональным инструктором, который проведет тридцатиминутный инструктаж перед спаренным полетом, и насмешки, как не бывало.

Представив себя за штурвалом высоко в небе, начинаю с ужасом отнекиваться. Я же, черт возьми, уроню этот вертолет! Но Богдану Красавину по боку все аргументы, давит своими, и хоть ты тресни! Вообще с настолько подвешенным языком стоило бы пойти в политику, а не в спорт. Заболтать боксерик умеет так, что я сама не понимаю, как оказываюсь-таки за штурвалом. Внутри все дрожит от ужаса, меня бросает то в жар, то в холод, а пульс того и гляди пошлет к черту все референсные значения, и то, что Красавин прошел обучение в авиационной школе, и получил свидетельство пилота, меня ничуть не успокаивает.

Мандражит, как припадочную, а стоит только завести двигатель, как сердце и вовсе обрывается. Хочу дать заднюю, попросить остановиться, но мы взлетаем. С глазами по пять копеек впиваюсь напряженным, дрожащими пальцами в штурвал и, наверное, первые минут пятнадцать не дышу. Слушаю грохот своего одичавшего сердца, но спокойный голос Богдана, подсказывающий, что и как нужно делать приводит в чувство. Вскоре и вовсе понимаю, что ничего сложного нет, когда тебя страхует профессиональный пилот и, собственно, делает основную работу. Постепенно меня отпускает из адреналиновых тисков, и на смену приходит откат.

Я смотрю на пылающий в сумерках Лос-Анджелес, лазурь побережья, и от восторга дух захватывает. Неконтролируемый смех рвется из меня наружу, когда мы взмываем к облакам, и я не могу держать в себе эту эйфорию. Смеюсь, радуюсь и таки да, ощущаю это дикое, неописуемое чувство свободы.