Книга Соткана солью, страница 119 – Полина Раевская

— Все нормально? – беспокойно присматривается ко мне Богдан, пока я вдыхаю морозный воздух, замерев на последней ступеньке трапа частного джета.

Мне хочется усмехнуться, в который раз дивясь, как он умудряется читать меня, словно открытую книгу.

Нормально ли все? – тот же вопрос я задавала себе весь полет до Москвы.

Нормально ли бросить дела в самый разгар и полететь в гости к родным мужчины, с которым я кроме секса ничего не планирую? Мы с ним вообще одинаково понимаем происходящее между нами?

Еще неделю назад я была уверена, что да. Тайные, короткие свидания в забитом в край графике, сумасшедший секс, где урвем, и бесконечные смс без вопросов “где, с кем, когда”, наслаждаясь тем, что есть, не требуя ничего сверх, а теперь вот мы в Москве, едем знакомиться с бабушкой.

Для чего? Зачем?

— Затем, что я хочу встретить Новый год со своими дорогими женщинами. Мне разорваться? Не вижу причин выбирать, – было мне ответом. – В чем вообще проблема? Тебя это ни к чему не обязывает. В загс я тебя на следующий день не потащу. Чего ты опять боишься?

Резонно, но только на словах, на деле оно так не работает. В реальных отношениях: там, где один делает шаг, а второй стоит на месте – создается дистанция. Потому что, как бы Богдан сейчас не пытался играть в непринужденность, по итогу все равно будет ждать ответных действий, а я не готова, более того, не хочу и не собираюсь.

От одной мысли познакомить его с родными: детьми, матерью, знакомыми, в дрожь ужаса бросает.

Я стыжусь. Стыжусь, в первую очередь, себя. Стоит представить все эти смешки, шепотки и осуждение… Ведь каждый, да даже я сама уверена, это все ненадолго, несерьезно, исключительно плотское.

В то же время меня злят вбитые социумом установки, будто женщине стыдно хотеть молодого мужчину, тогда, как мужики могут позволить себе, кого угодно. Но у меня нет столько смелости, чтобы идти наперекор обществу, поэтому лучше на старте пресекать все эти ненужные попытки перейти на тот уровень, когда эта смелость понадобится.

Опять же на словах все правильно и последовательно, а на деле – кивнув, мол, все прекрасно, иду к ожидающему нас майбаху, а все потому что портить настроение под Новый год не хочется, да и решила же жить для себя, думать о себе, вот живу. В конце концов, Богдан мальчик взрослый: раз говорит, что ни к чему такие поездки не обязывают, значит пусть ничего и не ждет.

— Дим, ты опять это корыто притараканил, – пожав руку, первое, что бросает Красавин вышедшему навстречу напамаженному мужичонке лет тридцати.

— Богдан Юрьевич, ну Федерация бокса очень настаивала. Как откажешь? Они же не отстанут, – неловко поджав губы, разводит этот Дима руками, на что Богдан, скривившись, цедит:

— Жополизы ебаные. Лучше бы деньги в талантливых пацанов вкладывали, а не засуживали по прихоти уродов.

В этом прорывается столько личного, что теперь уже я бросаю обеспокоенный взгляд, вопросительно приподнимая бровь, но Богдан не замечает, зато Дима дает исчерпывающий ответ.

— Они очень сожалеют, Богдан Юрьевич, поэтому прошу, – он открывает перед нами двери, а Красавина аж передергивает.

— Дима, я не пойму, ты у нас теперь на Федерацию бокса работаешь или че? Где мой Астон?

— Богдан Юрьевич, я просто подумал…

— Не надо думать, Дима, тебе платят не за это. Чтоб через десять минут тут был мой Астон, а Федерации можешь передать мой большой и крепкий привет. Я их сожаления на нем вертел. Все, давай, шевели булками.