Книга Соткана солью, страница 121 – Полина Раевская

У меня вырывается смущенный смешок, Богдан же продолжает:

— Ты строишь свой бизнес, воспитала двоих детей, стояла по правую руку мужика, который заработал миллиарды, а это тоже, я считаю, заявочка: иметь хороший тыл – важно, как ни крути, и он это, как бы ни обесценивал тебя на протяжении двадцати лет, понимает, иначе не оставил бы тебе эти миллиарды. Я не знаю, что ты видишь, когда смотришь в зеркало, но я вижу женщину, за которую нужно рвать жопу и, поверь, это понимают каждый, кто смотрит на тебя. Кому-то это нужно, кому-то нет, кому-то ты будешь нравиться, кому-то нет – это нормально. Ты не долларовая купюра, ты – человек, личность со своей непростой историей. И никто не вправе натягивать на эту историю свой комфорт и характер – это все пустое бульканье в воде. Так почему оно должно быть важнее того, что могло бы порадовать тебя и сделать счастливой?

Опустив взгляд, пожимаю плечами, ибо у меня нет ответа. Сколько ни живу, не могу его найти, и сейчас не нахожу. Но зато под этим выжидающим и все понимающим взглядом обнаруживаю в себе, если не протест всему и всем, то хотя бы крупицу смелости, чтобы-таки выйти из самолета и поехать знакомиться с женщиной, что воспитала столь потрясающего мужчину.

Меня трусит, как перед госэкзаменом, стоит Бодану припарковать свой изумрудный Астон Мартин у высокого кирпичного забора добротного, двухэтажного, украшенного гирляндами, дома. На этой неказистой улочке, он, конечно, выделяется, что не может ни удивлять.

Состояние Богдана, учитывая один автопарк, явно позволяет купить своей семье более премиальное жилье в элитном районе, но… Говорю же, Красавин читает меня словно открытую книгу и уже в следующую секунду отвечает на все мои невысказанные вопросы.

— Пойдем, Капустка, покажу тебе дом моего детства. Я знаю, ты недоумеваешь, но дед своими руками здесь все построил, и для бабули это память, так что она ни в какую не соглашается переезжать. На ремонт-то ее четыре года с боем уламывал. Один раз, не спрашивая, прислал рабочих, так ни этим бедолагам, ни мне потом мало не показалось. Летали тут у нее по двору всей бригадой.

Я смеюсь, а потом вижу эту легендарную во всех смыслах женщину, ковыляющую к нам с тростью, но даже с ней ее рост не менее метра восьмидесяти с лишним впечатляет.

У меня внутри все скручивает в нервный, огненный жгут, и я вновь начинаю дико волноваться, а еще глупо, наивно надеяться, что может быть хотя бы сейчас во мне разглядят хоть что-то, пусть и понимаю, что это невозможно. Слишком большая разница в возрасте.

Никому не интересно, хорошая ты или плохая, если ты – “разведенка с прицепом”, которая к тому же намного старше твоей дорогой деточки. Я сама мать, я знаю…

Но все равно, как дура тужу щеки, улыбаюсь лучезарно, переминаясь с ноги на ногу, пока Богдан на всех парах летит к своей бабуле и, подхатив ее на руки, кружит.

— Бодька, ты что творишь?! Меня же так инфаркт трахнет, – кричит она, хохоча.

— Ну, хоть кто-то, ба, – заявляет этот негодник, и, поставив ее обратно, протягивает костыль, которым тут же огребает.

— Паразит! Бабушке такое говорит!

— Какая ты бабушка? Смотри, какой огонь, – хохочет он, уворачиваясь от костыля.

— Бесстыдник! Совсем там в своей Америке охамел.

— Ой-ой, не кудахтай, иди поцелуемся лучше, – он притягивает ее в свои объятия и с нежной улыбкой расцеловывает в морщинистые, залитые слезами счастья щеки, отчего моя натужная смягчается и становится по-настоящему искренней, ибо по-другому на этих двоих, полных любви и заботы, невозможно смотреть.