Книга Соткана солью, страница 161 – Полина Раевская

Посидев еще час и приговорив две бутылки Вдовы Клико, Надя уезжает на такси домой – отсыпаться после бурных праздников, я же, приготовив ужин, иду переодеваться, ибо светить засосами на шее и на груди, однозначно, не стоит. Хорошо, что Надя заметила и, конечно же, извела меня вопросами о размере, технике и общей оценке, а то бы я так и появилась перед детьми во всей отлюбленной по-полной программе красе.

Прежде, чем надеть свободный кашемировый свитер цвета «топленое молоко», смотрю через зеркало на бурые отметины, и меня бросает в сладкую дрожь воспоминаний, как Богдан ласкал меня, как жадно покрывал поцелуями мое тело, словно собственнически подписывая «мое». И все во мне, будто действительно больше мне не принадлежит – рвется к нему, изнывает от тоски и нехватки его взгляда, голоса, запаха, его прикосновений, поцелуев… да всего его. Дикого, лихого, нежного, шутливого, любимого, моего…

Прошли всего сутки, а меня уже ломает. Сама даже не осознаю, как тянусь к телефону, но тут слышу хлопок двери и голоса в холле. Натянув -таки свитер, спешу встречать моих кровиночек.

— Мамочка, с Новым годом! – кричит Олька, взлетая по лестнице мне навстречу и бросаясь в объятия. Я улыбаюсь, поздравляю в ответ и дышу моей девочкой, чувствуя, как грудь распирает от радости и счастья при виде этих горящих глаз и солнечной улыбки.

Покрываю поцелуями щечки-яблочки, веснушчатый носик, маленький лобик, и просто любуюсь со слезами на глазах. Такая она красивая у меня: огненные кудри, синие глаза, пухлые губки, ладная, миниатюрная фигурка и лучистая, бьющая ключом энергия.

— Все хорошо? – заглядываю дочери в глаза, как никто, зная, что за этой жизнерадостностью может скрываться что угодно.

— Пойдет, – отводит она взгляд, я понимающе киваю – обсудим, конечно же, позже. Погладив мою принцессу по щеке, говорю, что ее комната готова и иду приветствовать нерешительно-топчущегося на пороге сына, делающего вид, что что-то ищет в чемодане.

Это и смешно, и в то же время трогательно. Особенно, когда он, замирает, стоит мне подойти, и виновато опускает взгляд, кусая задрожавшие губы.

Тощий, высоченный, все еще угловатый и нескладный с по-детски всклокоченной, рыжей шевелюрой и, видимо, неискоренимой привычкой щелкать от волнения пальцами – такой еще неуверенный в себе, в своем месте в этом мире, ранимый, глупый, травмированный резким распадом семьи, переездом, арестом отца, его «смертью», а потом внезапным появлением спустя три года, и своей новой ролью отнюдь не младшего, обожаемого ребенка, а среднего и исключительно по праздникам. Конечно, это слишком много для неокрепшей психики одиннадцатилетнего ребенка, а теперь – в четырнадцать, когда штормит каждого, само собой, его штормит вдвойне. И у меня внутри все сжимает, и болезненно ноет от того, что не уберегла, не смогла оградить и все еще не могу, раз там – на дне карих глаз плещется что-то такое беззащитное, потерянное.

Какие уж тут обиды, нравоучения и злость?

— Иди сюда, сынок, – сглотнув острый ком в горле, протягиваю к нему руки, и он тут же крепко обнимает меня, стыдливо пряча лицо и свои детские, старательно сдерживаемые, слезы в вороте моего свитера.