Книга Соткана солью, страница 20 – Полина Раевская

— Ты под чем-то? – кажется, догадавшись, в чем дело, выдыхаю настороженно.

— Под чарами горячей мамочки, очевидно, – наклонившись, дразнит он, не скрывая веселья. У меня начинает гореть лицо, сердце колотится, как сумасшедшее, а между ног совершенно неожиданно остро-сладко тянет, отчего я краснею еще больше.

Господи, это кошмар! Это какой-то сюр! Что вообще происходит?

— Послушай, я не знаю, что ты там себе напридумывал, но меня не интересуют клоуны, у которых молоко на губах не обсохло

— А-а, и поэтому ты весь вечер пялишься на меня? Ну-ка, дай посмотрю, – подходит он ко мне вплотную. Я не успеваю среагировать, как оказываюсь в ловушке его рук и сильного, тренированного тела, прижатая к раковине.

— Что ты делаешь? – растерявшись, только и могу выдохнуть, ошарашенно замерев, глядя на его губы в нескольких сантиметрах от моих.

— Развлекаю тебя, я же – клоун, – обжигает он горячим дыханием, заставляя меня задрожать. Секунда, и мир будто замирает, а вместе с ним и мы.

Смотрим друг на друга. Нет, жрем взглядами, будто получив, наконец, карт-бланш. Я пытаюсь найти ответы в темно-синих, горечавковых глазах, но там лишь легкая насмешка и что-то такое слегка искрящееся на дне, совершенно непонятное.

Секунда, две, три… и открывается дверь. Какая-то девушка, смущенно взвизгнув, бормочет смущенное “извините!”, закрывая ее вновь.Я же едва не седею от ужаса.

— Отойди сейчас же! – пытаюсь оттолкнуть эту мускулистую махину от себя, но ему хоть бы хны.

Как ни в чем не бывало, перегнувшись через меня, смотрит в зеркало и дурашливо обводит пальцами вокруг рта, насмешливо резюмируя:

— Ну, вот – никакого молока.

— Да плевать мне! – рычу, не в силах больше выносить эту обжигающую до дрожи близость.

— Да-да, я понял, – снисходительно мурлычет этот стервец и, растянув губы в какой-то сокровенно-мистерейной усмешке, шепчет. – Только в следующий раз, когда мамочке снова будет плевать, пусть собирает информацию не так топорно, лады?

Наверное, если бы взглядом можно было убивать, это наглое чудовище валялось бы сейчас в луже собственной крови.

Видимо, прочитав что-то эдакое в моих глазах, Красавин примирительно поднимает руки и, шало подмигнув, идет к двери. Я же просто-напросто обтекаю, едва дыша от дикого стыда, понимая, что придушу Монастырскую к чертям собачьим с ее гребанными досье и сплетнями.

— Ты хоть представляешь, как я себя чувствовала?! Да мне хотелось сквозь землю провалиться! Позор! Просто позорище! – распыляюсь я уже минут десять по телефону, меряя шагами зону отдыха перед открытым камином из травертина.

По приезде домой я сразу же позвонила Монастырской.

Она, судя по звукам на бэкграунде, была на какой-то вечеринке, но отвертеться от меня даже не пыталась, видимо, поняв, что я сейчас в таком состоянии, что перерою весь Лос-Анджелес, но заставлю ее выслушать все, что думаю о такой дружеской помощи. А думаю я, что ее нужно запретить на законодательном уровне.

— Мало того, он совсем отбитый! – продолжаю возмущаться. – Ворвался в женский туалет, зажал меня возле раковины…

— Пока звучит неплохо, – со смешком вставляет свои пять копеек подруга.

— Надя, это ни фига не смешно! Он глумился. Знаешь, как он меня назвал? Мамочкой! Мамочкой, черт тебя дери! – повышаю голос, едва не пыхча от гнева. Я все еще немного пьяна и, вероятно, излишне эмоциональна, но все равно это не отменяет того факта, что чувствую себя препоганейшим образом.