Книга Соткана солью, страница 55 – Полина Раевская

Красавин несколько долгих секунд вглядывается в меня серьезным, пронзительным взглядом, а потом резко отталкивается от стены и пропускает к двери. Так просто и так до глупого обидно.

Видимо, противоречивое желание уйти, чтобы догнали и не отпускали никогда, в женщине неискоренимо. И плевать, что здесь явно не та женщина и не для того мужчины, все равно горько. Ибо невольно всплывает – а буду ли я когда-то той хоть для кого-то? Будет ли хоть кто-то когда-нибудь для меня?

Страшные вопросы для одинокой, сорокалетней разведенки, когда общество столетиями продает счастье исключительно в обертке для двоих. Хорошо, что состояние не то, чтобы предаваться философским измышлениям. Тут бы из туалета выйти с гордо поднятой головой ровным шагом, чтобы не занесло в ближайшую стену.

Получается с трудом, но тем не менее, кое-как добираюсь до зала. От стробоскопов голова начинает кружиться еще сильнее, ориентация в пространстве потеряна напрочь. С каждой минутой меня развозит все сильнее, и я уже ничего не понимаю.

Надо отсюда выбираться – мигает красной лампочкой в голове, но как это сделать – вопрос на миллион.

Ищу плывущим взглядом Монастырскую. Все мигает, кружится, и меня начинает тошнить, поэтому оставляю эту затею. И тут меня осеняет, что можно же позвонить. Однако, сумочки при себе не обнаруживаю. Напрягаю память, где ее в последний раз видела, но тщетно. Единственный логичный маршрут – до туалета.

Плыву я до него корабликом, попавшим в шторм. Мотает из стороны в сторону так, что тошнит и я даже забываю, зачем вернулась.

Сумка! – всплывает какая-то разумная мысль, да так и тонет под гнетом неудачи. Покружив в туалете, возле бара и стойки администратора, выползаю на улицу. И жадно глотаю свежий, прохладный воздух. Мысли немного прочищаются, тошнота отступает и меня начинает знобить.

Плащ остался в гардеробе клуба, сумка похерена, Надя – бог знает где. Ощущение, будто мне снова семнадцать, и все через жопу. Становится смешно, и я смеюсь. Пьяно, истерично, до слез. Господи, это же надо умудриться!

Мелькает мысль предложить таксисту свой “гвоздик” от Тиффани, но за такие деньги меня должны отвезти не в Беверли – Хиллз, а прямиком в мое семнадцатилетнее прошлое. Но с этим я и без таксистов отлично справляюсь, так что очередная идея отметается, других же, увы, не возникает.

Постояв немного, бестолково поозиравшись, понимаю, что это контрпродуктивно и решаю идти.

Куда? Зачем? Черт его знает! Мне слишком плохо, а так хотя бы не тошнит.

Обхватив себя за плечи, бреду, стараясь контролировать себя, чтобы не мотало, как заправскую ханыгу, но справляюсь явно хреново.

То и дело возле меня тормозят машины, кто-то что-то предлагает, куда-то зовет, пытается знакомиться. Я лишь крепче обнимаю себя и бездумно киваю, не обращая ни на кого внимания.

Вот и сейчас мельком замечаю затормозивший джип и иду себе дальше, пока на пути не встает знакомая, высокая фигура в черном. Боксерик окидывает таким взглядом, что меня начинает еще сильнее колошматить. Более позорной ситуации сложно придумать, но я стараюсь не подавать вида.

— Что? – бросаю вызывающе, мол, не видишь у меня тут променад, но стучащие, не попадающие друг на друга зубы крошат мой спектакль в труху.

Боксерик, разве что глаза не закатывая, втягивает с шумом воздух, а потом снимает с себя кожаную куртку и накидывает на мои озябшие плечи, окутывая своим ароматом и долгожданным теплом.