Книга Соткана солью, страница 53 – Полина Раевская

У него начинают ходить желваки, взгляд становится волчьим, жаждущим крови.

— А-а вот, как это называется, – тянет он, оскалившись, – я думал, блядством.

— О, ну конечно, когда мужик снимает кого-то на ночь – это нормально, а стоит женщине заявить о своих желаниях, так сразу выползает махровое морализаторство и незабвенное “блядь”.

— А ты типа сейчас с членом во рту и прочих отверстиях собиралась отстаивать права женщин?

— Пошел ты! – не выдержав-таки, толкаю его в грудь. – Кто ты такой, чтобы меня стыдить?

— Никто! – отбивает он спокойно. – Всего лишь дурачок, пригласивший на свидание женщину, которая готова со старта заглотнуть любой сподручный член.

Что ж, эта самоирония ударила больнее всего.

— Так вот в чем проблема. Мальчик обиделся, что не стал особенным, – жалю со всей дури, содрогаясь от унижения, из последних сил сохраняя образ, но боксерик уже все понял.

— У “мальчика” нет проблем, а вот у “мамочки”, похоже, серьёзные, раз она готова в невменозе стирать коленки на загаженном полу.

— Не твоё собачье дело! Ты меня даже не знаешь.

— Вот именно, но тебя это не особо волнует, верно, тебе же "без разницы"? – добивает он, поднимая во мне такую бурю, что я снова не понимаю, как это происходит: рука – та самая, – взлетает, но ее тут же резко перехватывают за запястье.

Красавин бескомпромиссно пришпиливает ладнонь к стене тыльной стороной и тут же обхватывает другой рукой мое лицо, сдавливая щеки, заставляя рот открыться, как у рыбы, а тело – задрожать от страха и совершенно необъяснимого вожделения.

— Отпусти меня сейчас же, щенок! – шиплю, забившись в попытках отвоевать себе свободы, но они тут же безжалостно пресекаются, словно неудобные реформы еще до этапа всенародного голосования.

— Щенок? – цедит боксерик и сдавливает мои щеки сильнее. У него совершенно невменяемый взгляд, когда он наклоняется и ощутимо кусает меня за нижнюю губу, шепча под мой вскрик. – Я этот твой пиздливый рот…

— Ты совсем боль… – договорить не получается, боксерик впивается в мои губы с разрушительной мощью девятого вала, переворачивающего корабли и вместе с кораблями мое сердце, зашедшееся в ужасе и восторге.

Красавин наваливается на меня всем весом, распластав по стене, и целует напористо, дико, жадно обсасывая мои оттопыренные губы и без церемоний толкаясь языком, проскальзывая сразу внутрь, отчего по телу пробегает сладкая дрожь.

Дернувшись от нахлынувшего, острого возбуждения, мычу в поцелуй, но Красавин лишь сдвигает руку на горло и сжимает его, вынуждая открыть рот шире, чтобы развязно скользнуть языком по деснам, по губам. Пошло, глумливо облизать мой рот и тут же перейти мокрыми, смачными поцелуями на щеки, шею, всасывая кожу до болезненного вскрика, до дрожи и сладкой судороги внизу живота, по-животному помечая меня, шепча:

— Как тебе щенок? Достоин суки?

Что на такое можно ответить?

Понятие не имею. Мой одурманенный алкоголем и возмущением мозг считает, что врезать-таки по роже – лучший вариант.

Человек я упорный, когда дело касается ошибок.Смотрю в нахальные, синие глаза, на эти влажные, припухшие от поцелуев губы, кривящиеся в глумливой усмешке, и рука сама взлетает. Вот только боксерик, рефлекторно дернувшись, чтобы уклониться, замирает на месте и позволяет залепить себе пощечину.