Книга Это по любви, страница 73 – Рина Райт

— Да… да, — выдыхаю, и звук переходит в стон, потому что уже очень близко, почти больно сладко — ещё чуть-чуть, и меня унесёт.

Он отвечает движением — чуть сильнее прижимает меня к себе, задаёт ритм, и я подхватываю его, цепляясь пальцами за каменные плечи.

Воздух становится тёплым и вязким, будто дышим одним дыханием. Он шепчет что-то на ухо — не слова, скорее звук, низкий и тягучий, — и этим звуком будто подталкивает меня ещё ближе к краю. Бёдро подо мной пружинит — ровно, настойчиво. Я скольжу, ищу то самое место, и оно откликается горячей вспышкой. Секунда — и спираль внутри сходится в одну точку, туго, сладко.

— Да… сейчас… — вырывается у меня почти без голоса, и потом всё растворяется, я проваливаюсь в мягкую, ослепляющую волну, сжимаюсь на его бедре, зажмуриваюсь до белых пятен под веками.

Янковский держит, не отпускает, дышит мне в висок, повторяет:

— Хорошая, моя девочка. Отзывчивая. Сладкая. Нежная…

И это возвращает меня на поверхность, туда, где тепло и безопасно.

Какое-то время мы лежим в почти полной тишине. Его ладонь на моей талии — тяжёлая, тёплая, правильная, будто держит меня на месте, где и нужно. У меня ещё тонко дрожат пальцы, дыхание сбитое.

Улыбаюсь как дурная.

Он прижимает лоб к моему виску, дыхание чиркает по коже тёплой искрой. Голос хриплый, низкий:

— Ника…

— Мм?

— В субботу я представлю тебя официально своим родителям и коллегам.

Ритм сердца коротко сбивается. Я сглатываю и шепчу, не отодвигаясь ни на сантиметр:

— Это обязательно? — пальцы машинально сжимают простыню.

Никита, будто чувствуя волну, большим пальцем медленно проводит по краю моей талии — успокаивающе, без слов. От этого касания под рёбрами становится теплее, но тонкая игла тревоги всё равно покалывает.

— Силком не потащу, — хмыкает и легко касается меня лбом, — но мне будет чертовски приятно появиться с тобой. С самой красивой девушкой.

— Скажешь тоже… — пробую отшутиться, но от его комплимента внутри разгорается тёплый шар.

— Я и показать могу, — обещает Янковский, нависает надо мной, мягко раздвигая мои бёдра. — Показать?

— Да, — киваю, обнимаю его за шею и тяну ближе.

Наши губы встречаются ровно в тот момент, когда Ник мягко входит в меня — тёплая волна и поцелуй накладываются друг на друга, и мир снова сжимается до нашего общего дыхания.

Последние дни будто кто-то сорвал стоп-кран: Янковского прорвало. Он уезжает от меня утром, а ровно в шесть возвращается. Щёлкает замок — и дальше у нас только один график: его ладони, моё «да» и наши глухие, сбивчивые вдохи.

Он берёт меня в гостиной у панорамного окна. На кухне, в ванной, на полу. На всех поверхностях квартиры, словно хочет пометить все места. На пальцах дрожь не успевает стихнуть, она отступает и возвращается волной, как прилив. Я не жалуюсь. Я просто не знала, что так бывает, когда тебя накрывает белым и ослепительным, до смешного хохота и до бессильных пальцев, которые не хотят разжиматься на его плечах. Иногда слышу собственный голос и не узнаю его — низкий, хриплый, честный.

И мне не стыдно за этот голод — ни его, ни свой.

По утрам на ладонях остаются тёплые следы от его кожи, на шее — пятна, которые я машинально трогаю в ванной и улыбаюсь своему отражению. Постель пахнет им — его одеколоном, тёплой кожей, подушка хранит вмятину от его плеча. Ночи он проводит у меня. Всегда. Засыпает со мной, просыпается — тоже. Утром он встаёт раньше, заваривает мне кофе, делает завтрак, а после уезжает к себе переодеться — и квартира снова становится пустой. Я хожу босиком по кухне, слушаю, как ровно гудит город за окном, и думаю, что у меня такое чувство, будто так было всегда — без натяжки и оговорок. Как будто мой день изначально был придуман под то, чтобы в ровно шесть вечера щёлкал замок, и я знала, что за порогом он.